Пока небо над городом играет в вечер

Ох, мой милый друг, знал бы ты, как мне осточертело просыпаться под звуки бесконечных бомбёжек, насколько въелся в растресканные стенки черепной коробки вой сирен, взрывы снарядов, мерзкое дребезжание стекла. Я уже не бегу, словно запуганная крыса, в тухлое бомбоубежище, не прячусь, не боюсь. Я предпочитаю этому сидеть в своём кабинете и думать, думать, думать, беспокоясь только о том, чтобы в открытое окно не прилетел разрывной. Я предпочитаю смеяться, складывая тонкие пальцы лодочкой. Смеяться над теми жалкими солдатиками, серой копошащейся массой заполняющими подвал, дрожащими, перешептывающимися в давящем со всех сторон страхе и шуме. Я предпочитаю танцевать. Мой адъютант научил меня паре-тройке движений, и каждую бомбёжку мы с упоением отплясывали рок-н-ролл вопреки всему. Очень жаль, что мрази, имена которых я не стану тебе называть, - да и имеет ли смысл, если их обезображенные трупы ныне болтаются на площади всем в урок? - подстроили ему автокатастрофу - уж слишком он был певуч. Вместе с бригадефюрером Шелленбергом мы, бывало, грустили по нему, выпивали, тяжело вздыхая, и тихо беседовали о будущем. Западные выпуски новостей уже не были для нас, для меня, «омерзительной пропагандистской шумихой». Пламенные речи доктора Гёббельса казались всё более бессмысленными и сумасшедшими. — Ты ещё веришь, что Германия сможет дать отпор? — порой я в отчаянии приходил к начальнику разведки. Когда я ощущал чужие объятия, моё беспокойство отступало, растворяясь в тёплоте рук бригадефюрера, в мягкости его голоса и доброте взгляда. — Мы ещё можем драться, но нам уже давно пора начать диалог с Западом. Промедление смерти подобно. На дворе весна сорок пятого, а не осень сорок первого, мой фюрер. Порой Вальтер тоже говорил совершенно безумные вещи. Я не хотел слушать его, хотя, возможно, подумай я над его словами чуть тщательнее, а не доверяйся внутреннему «я», война могла бы закончиться для меня... не так плохо? Нет, сейчас я понимаю, что до конца этого бесконечного кошмара осталось немного, и венцом его непременно будет моя смерть, смерть моих солдат и офицеров, смерть моей державы. Поэтому я уже приготовил для Вальтера и нескольких моих приближенных (их семей включительно, разумеется) новые документы и самолёт в Аргентину. В этом нет ничего такого, в конце концов, эти ублюдкам нужна моя смерть, но не смерть моих друзей. Три дня назад Японская Империя пропала. Я ждал её в квартире на Лейпцигер Штрассе в первый день. На мосту у Мюлендаммшлойзе во второй. И в одиночку встречал рассвет на пустой Нойе Шёнхаузер Штрассе в третий. Все эти три дня я отправлял ей срочные телеграммы, и только на чётвертый, то есть сегодня перед самой бомбёжкой, узнал, что она сбежала, объявив, что дальше войну будет вести сама. Я был подавлен, но бокал хорошего шотландского скотча и короткий танец с самим собой сделали своё дело. Порой я и с самим собой любил танцевать. То есть, с самим собой для других, но для себя я воображал своего погибшего адъютанта, и так хорошо это у меня получалось, что это видение никак не хотело выходить из головы. В детстве, когда я придумывал себе мать, отец совал мне какие-то таблетки, и всё снова было в порядке, но, все сильнее мне кажется, что лучше бы я эти противные пилюли выбрасывал. Мы кружились по тёмному залу, пока из граммофона лилась тихая музыка, и как только она стихла, я почувствовал, как глаза мои наливаются слезами, и одна из них, самая горячая, жгучая, катится вниз по щеке. Спустя 786 «тик» и 787 «так», понял, как сильно затосковал. Вытащил часы. Разбил. Порезался. В мутном отражении зеркала мужчина, среднего роста, лет тридцати, в вороньей форме и начищенных до блеска сапогах, кинул в стену что-то маленькое, серебристое, и брезгливо дернул рукой — и этой же рукой ударил по самому себе. Отражение исказилось мириадами трещин и каплями ржаво-алой крови. Я хотел веселиться. Веселиться перед неизбежным. Я связался с бомбоубежищем. — Позовите мне Гёббельса. — Спокойно выдохнул я и бросил трубку. Четверть часа — и на залитом кровью и янтарным виски полу валяются три размозженые осколками зеркала трупа. А в одном из осколков все тот же мужчина в чёрных перчатках. Они смотрятся красиво на порезанных пальцах, особенно хорошо - как фон белоснежно-милой пустоты лица. Гёббельс, Гиммлер и Борман лежали ровным рядом. На других я наплевал, всё равно они все сдохнут если не здесь, то в грязных лапах Советского Союза. Все сдохнут, все без исключения. Размазываю по кукольным щекам алые брызги и слёзы тупого сожаления. Пора прощаться, мой милый друг. Я томлюсь в ожидании, когда вечер закончит играть со мной в прятки, закончит этот чёртов фарс и все фонари перегорят, пока ломаю осколки. Это прекрасный мир, в котором мне нечего делать. Пора уходить. Не в моих правилах оставлять прощальные письма - я поджигаю конверт.