Only

Поцелуй был всего один. Впрочем, вряд ли то легкое, мимолетное касание губ к щеке вообще можно было назвать поцелуем – Дориану тогда показалось, что Бэзил просто сдувает с него какие-то одному ему видимые пылинки, как с очень дорогой и красивой вещи. Но все же это было необычным даже для художника, и в памяти Дориана тот момент сохранился; сохранился, чтобы затем погрязнуть под лавинами других моментов, в которых уже не оставалось и следа от нежной легкости и ласковой заботы Бэзила. В жизни Дориана было потом много, много, много поцелуев – столько, сколько получает лондонский любимец от юных, пышущих алощекой красотой дам; столько, сколько дарят при приветствиях циничным, уважаемым в обществе господам друзья, считающиеся близкими, и готовые ударить ножом в спину, если представится случай и связанная с ним выгода; столько, сколько возносят к стопам господина-идола смиренные слуги, рабы, сами разорвавшие свою вольную на мириады молекул, лишь бы ползать в ногах, умоляя и никогда не забывать о своем унижении. Да, в чем никогда не знал недостатка Дориан Грей – так это в поцелуях. Жаркие, страстные; легкие, осторожные; обманчиво-нежные; жгучие, болезненные – они не приносили ни спокойствия, ни удовлетворения, – одно лишь колючее наслаждение. И за этим наслаждением Дориан, разумеется, не помнил об одном-единственном невесомом поцелуе. Он не знал, что Бэзил, напротив, вспоминает о том мгновении чересчур часто; что его губы словно жжет адским пламенем, когда какие-то мерзкие, низкие люди с хищными усмешками сообщают ему о том, где, когда и с кем заметили Дориана – пусть они и не знают, что терзает душу художника, но неужели им доставляет удовольствие разносить пагубные сплетни?.. Поцелуй был единственным – и Бэзилу больше нечего было вспомнить, когда он воскрешал в сознании образ – не физический, неизменный со стремительно текущими годами – а духовный, того Дориана, который весенними вечерами позировал ему в залитой солнечным светом мастерской. В том поцелуе было все – и это закатное свечение, и привкус изысканного чая, и цвет нежно-белых роз в саду; и терпкий запах краски, не отмывающейся с широких кистей, и блеск глаз Дориана, навсегда врезавшийся в память, и утомление после долгого сонного дня; и тихая, ничем еще не омраченная дружба. …Позже Бэзил думал, и не раз, о том, что, против столь любимых Дорианом пьес Шекспира, его поцелуй не мог дать юноше то зло, ту холодность и жестокость, о которой теперь говорил каждый, кто не был слишком занят собой или придворными интригами. Он дарил любовь – но не получил взамен ровным счетом ничего; может быть, если бы Дориан ответил тогда на его поцелуй, не было бы теперь всего этого ужаса, не пришлось бы художнику, скрепя сердце, ехать в поместье Грея, чтобы на правах бывшего друга поговорить с ним по душам и дать осторожный совет?.. Поцелуй был всего один. А ударов ножа, полосующих душу в равной степени с плотью из-за того, чьей были нанесены рукой, было великое множество.