Реквием по судьбе

« Каждая жизнь сшита из клочков эфемерных мгновений, скрепленных прочной невидимой нитью в одну единую судьбу: случайная встреча или потеря предначертана. Миг подобен шаловливой искре, бегущей по струнам заветных скрижалей. Он то угасает в непроглядном мраке, то возрождается, как златокрылый феникс. Его невозможно поймать или заточить в клетке, тем более приручить. Воспоминания имеют подобную особенность: они не подвластны нашему контролю, хаотичны и своевольны до жадности, но, главное, расчетливы, ведь появляются только тогда, когда посчитают нужным. Некоторые награждают ожогом, глубоким увечьем, терзающим сердце и душу долгое время, другие же растворяются в бездне памяти, как будто никогда их и не было. Я – мальчик, сотканный из холщовых лоскутков воспоминаний и мгновений, болезненных и тёмных. Вся моя жизнь – вечная беготня от правды, которая преследует меня с детства. Я отрёкся от борьбы так поздно. » Раз. Мгновенье. Длинный коридор, который кишил людьми, а те суетились и надрывно кричали. Всё плыло: в поле зрения попадались только обрывки пурпурно-голубых стен, цветовая гамма которых явно предполагалась, дабы успокаивать и прогонять все волнения, но только не сегодня. Вдоль шли двери, за каждой творились что-то своё, доносились бесконечные разговоры, и всё сливалось в неразборчивый гомон. Страх поступал к горлу, и от этого горячие слёзы застилали глаза, обжигали щёки и падали на холодный кафель, глухо ударяясь об тот. Голос сначала предательски срывался от плача, после уже дрожал, не давая внятно выговаривать слова. Надо было унять беспокойство, но то не спадало из-за важных вопросов; ответ же на них знал только один человек. Возникало ощущение, что ожидание длилось вечность прежде, чем подошёл мужчина в белом халате. Его вид не предвещал ничего хорошего, как и долгая пауза, во время которой он поправил очки на переносице и глубоко вздохнул свежего воздуха, но со стороны казалось, что тот собирался с духом и мыслями. – Шансов выжить не было, соболезную, – новость спадала с уст мужчины будничным тоном, в то время, как земля хотела уйти из-под ног, хотя на подсознательном уровне тело давно поглощала бездонная пучина, которая вцепилась крепкой хваткой и тянула на дно, а кислорода категорически не хватало, потому все силы уходили на борьбу за жалкие глотки того. Сердце прожигали боль и обида на весь белый свет, оставляя неизлечимую рану. Со временем затянется, однако родных уже не вернуть. Маленькие ладони сжимались в кулачки, на глазах вновь наворачивались слёзы, а от несправедливости хотелось винить всех в этой чертовой больнице. – Пойдём, малыш, – сильная рука ложится на плечо и ласково треплет за то, но всепоглощающий транс не отступает, потому ноги неосознанно двигаются к выходу. Саша знает исход: неприветливые стены, в которых живут такие же, как и он, пронзительные взгляды то ли сочувствия, то ли усмешек, но самое главное – съедающее одиночество. В этот момент мир внутри рушится, где тут же губительная волна сметает всё светлое, обращая каждый миг прошлого в прах, а дальше только пустота. Два. Мгновенье. Округа переполнялась расплывчатыми для различения отголосками звуков, стягивающихся в густой монотонный гул. Где-то за стальным переплетенным забором слышалась дремотная болтовня зевак, случайным образом заглянувших понаблюдать за исходом игры: некоторые даже ради забавы разменивались почерневшими пятаками или десятками, делая свои ставки. Деревенская букмекерская компания. Деревянные трибун, прогнившие от времени, прогибались от прихода новых зрителей и жалостливо скрипели, но за неимением особых распоряжений в средствах стадион не мог похвастаться скорым исправлением данной проблемы. На нижних ярусах трибун, которые имели более менее приличный вид, сидели несколько незнакомых мужчин. Никогда раньше они не были замечены ни на территории спортивной школы, ни на одной тренировке, но чувство, что эта делегация здесь не зря, не покидало ни одной случайной мысли. Головин стоял спиной к трибунам, выглядя безучастным ко всему происходящему, то и дело переминаясь с ноги на ногу. — Саша, послушай, — из своих обрывочных размышлений о предстоящем матче его выдергивает тренер, который смотрит на него своим пронизывающим взглядом. В его глазах теплилась одновременно радость, волнение, а иногда проскакивал страх, — покажи сегодня себя, выложись на полную. — Я вас не подведу, — чуть ли не выкрикивает мальчик, а от него так и излучается решимость, ярая и непоколебимая. Она подобна слепой вере, рвущемуся наружу урагану. Саша желает всей своей детской сущностью, чтобы все взгляды были устремлены на него, им гордились, восхищались. От этих ощущений хотелось взлетать до небес, творить невозможное, выкладывая себя на максимум. Свисток судьи, игра началась. Он живой от захлестнувшего шквала азарта и свободы, гуляющего ветра в волосах и вдохновения, которое окрыляет и возносит до небес, стоит только одному шаловливому домыслу подарить надежду, что сейчас весь интерес, каждый взор устремлены исключительно на него. Движения отточены и уверены, всё тело движется в порыве невозможной лёгкости, ноги делают удачные обводки, а затем слышатся овации, ведь Головин забивает первый гол уже на восьмой минуте матча. Он пробегает мимо трибун с раскинутыми в стороны руками, а его сердце неожиданно сжимается. Ведь на него смотрят: не обычные прохожие, заядлые зрители, а те самые гости, которые сидели в первых рядах. Они переговариваются между собой, кивая время от времени на вопросы своих же коллег. Второй тайм, ещё один блистательный гол с красивыми финтами, а осознание победы приходит только после финального свистка. Саша особо не помнит всех событий, решающих его судьбу, но его берут за плечи и кричат, что он летит в Москву. Его заметили и признали. Три. Мгновенье. Саша стоял напротив двух парней со сжатыми до побелевших костяшек кулаками, а острый взгляд, который пронзал насквозь, источал ненависть за сказанные слова в его адрес. Он явно готов наброситься в ту же секунду на обидчика, но сдерживал себя из последнего, ведь знал о последствиях. — Давай, чего же ты ждёшь? — слова только провоцировали сильнее, а издевательский тон подгонял к горлу ком ярости, — боишься остаться без будущего, да? Это ведь единственное, что у тебя осталось. Мечты стать мировой звездой футбола, достигнуть небывалых высот и больше ничего. Точно! И никого! Парень пятится назад, теряясь от колкостей, которые были правдой. Горькой и несправедливой правдой, не оставляющей на протяжении долгих лет. Он один со своими никчемными надеждами, о которых приходится грезить каждую ночь, свернувшись в комочек и сиротливо обнимая самого себя, чтобы укрыться от холода не только стен комнаты, но и людей. — Даже постоять за себя не можешь. Такие, как ты, никому не нужны. Почему ты вообще здесь? — Заткнись, — цедит сквозь стиснутые зубы Головин, пытаясь не смотреть в глаза напротив. — А что такое? Не нравится, когда рубят правду-матку? Безродный щенок, — парень опускается на уровень лица Саши и шипит прямо в лицо, что становится последней каплей. Припадок вновь накатившей злости выбивает все рамки разумного, которые установил Головин для себя. Правда сейчас ему настолько всё равно: он устал жалеть себя, оплакивать своими желания, кусать локти ради них и быть паинькой до откровенных издевательств над собой, да пусть они пропадут все пропадом! Саше не требуется долго ждать, потому алые капельки крови падают на кафель, а его обидчик шатается от удара по носу. — Да ты никогда ничего не добьёшься! Я тебе это обещаю! Четыре. Мгновенье. Тяжёлая дверь захлопывается за спиной, от чего Головин вздрагивает и оборачивается, смотря на академию. Теперь он точно потерял всё, разрушил этот хрупкий карточный фундамент, воздвигаемый так долго, однако тщетно. Его глупость стоила единственной крыши над головой, средств на существование, а главное карьеры. Пять. Мгновенье. Новоиспечённые неудачи, проблемы с работой и жильём. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Мгновенья текут бурной рекой, простирающаяся на необозримое пространство, пределов нет, но разум точно прорицатель убеждает о зиянии. Саша видит новый дом, своих родных, друзей, а затем из-под ног уходит земля, и он поваливается в чудовищную пучину. Перед ним стоят знакомые люди, однако они совсем не рады встрече. На их лицах ядовитые ухмылки, глаза хищно ощупывают всё тело и с отвращением морщатся, будто увидели прокаженного. Парень отдалённо слышит перешептывания о том, какой же он неблагородный, беспутный и мерзкий. И эти слова со всей силы бьют под дых не хуже настоящего удара, а в голове ворох вопросов: «Почему? Чем я заслужил?» Головин порывается всем телом вперёд, просыпаясь в холодном и липком поту, всё путается в кошмарном бреду, а дыхание сбивается, от чего парень начинает задыхаться и озираться по сторонам в дикой панике. В движениях читается мольба о помощи, он вертится из стороны в сторону не в силах не то, что подняться, а даже закричать, потому бьётся в агонии безнадёжности. Она сильнее хватает за горло своей крепкой хваткой, не дающей даже сделать полноценный глоток воздуха. — Александр, — с хрипом произносит тот, заливаясь тут же удушающим кашлем, от чего неимоверно больно, будто горло дерут когтями до крови, которой он скоро начнёт отхаркиваться, — Саша! Ещё одна попытка вскрикнуть, но никого не оказывается рядом – тревога всё больше захватывает каждую клеточку сознания, что никто не придёт. Тело же трясло, как в лихорадке, сердце заходилось в бешеном ритме частыми ударами от чего чувствовалось жуткое головокружение, а короткие ногти впивались в мягкую плоть плеч в попытке обнять самого себя, хоть как-то успокоиться. Его вновь бросили одного. Веки со временем становились тяжелее, а на глазах наворачивались слёзы то ли от своего безысходного положения, то ли от заливистого и ненавистного кашля, хотя, возможно, и вовсе от жгучей обиды, что его оставили, нагло соврали, что помогут. — Саша? — Ерохин испуганно смотрит на парня, однако в ту же секунду подбегает и падает перед ним, укладывая голову того себе на колени так, чтобы верхняя часть тела была приподнята. Головин же делает жадный глоток воздуха, вновь закашливаясь, но теперь чувствуя, как приступ начинает отступать. Он лежал неподвижно, гуляя потухшим взором по всё тому же белому потолку, в то время как Александр ласково гладил его одной рукой по волосам — во вторую же Саша вцепился намертво, не допуская и мысли, чтобы отпустить. — Где ты был? — вопрос ставит врасплох Ерохина, который пытается не выдать своего волнения. — Я искал выход, — врёт, до какого же омерзения его язык поворачивается врать. Мужчину воротит от всего своего естества гнусности, но это же во благо, для спасения. — Безуспешно? — стоит только усмехнуться, видя кивок собеседника. Никто не сомневался. Александр долго мнётся, чтобы задать беспокоящие его вопросы, думая об уместности их в данный момент. — Тебе приснилось что-то дурное? — Саша морщится, ему бы сейчас не хотелось вспоминать то, что ему привиделось и пришлось пережить. — Обычный кошмар, такое бывает, — отмахивается парень. На самом деле ему хочется рассказать всё, однако он понимает, что не настолько привязался к новому знакомому, чтобы открыться на второй день да поступаться своими принципами, потому в молчании проваливается в сон с надеждой, что Ерохин будет рядом.