Брассия

Два мальчика стояли и смотрели, как сатана медленно уходит прочь. Блеск его гипнотических глаз все еще туманил их головы. — Слушай, чего он от тебя хотел? — Мою душу. А от тебя? — Монетку для телефона-автомата. Ему срочно надо было позвонить. — Хочешь, пойдём поедим? — Хочу, но у меня теперь совсем нет денег. — Ничего страшного. У меня полно.

Рюкзак потертый, старый, достался ему от отца. Парта под сложенными руками имеет такой же старческий вид, как лямки рюкзака, отличие заключается лишь в том, что на парте перочинным ножиком вырезаны броские, но все же глупые фразы. Первое время Уоррен водил по ним пальцами, чувствуя кожей царапающую шероховатость, считывал слова по нескольку раз и иногда переписывал их в блокнот. Он словно стал коллекционером странных, выдуманных афоризмов, собрав из них полный комплект — каждое признание в любви в научном классе, все глупые шпаргалки, каламбуры, шутки, издевательства, цитаты, а также стишки. Выписывал все, что когда-то студенты отважились вписать на партах-мира. Это как путешествие во времени, через десятки лет, когда казалось все немножко другим. Фразы же говорят обратное. Уоррен не знает как бы он себя определил. Знать тысячу слов, но не найти такого, которым он смог бы охарактеризовать самого себя. Среди бонистов, филателий, хорологов и в особенности лепидоптерофилов — он чужак. Просто любитель странных вещичек и всего переломанного и сломанного. Пальцы привычно сами тянутся к карандашу, осторожно крутят его, приставляют острый конец к бумаге, и так замирают. Карандаш вновь принимает свое изначальное положение. В ушах жужжит лекция про реакции, скучная и надоедливая, как сама муха. Для родителей Уоррен был примером для гордости и подражания. Для Уоррена Уоррен кусок желчи, потерявшийся в своих мечтах и не нашедший им выхода. Честно говоря Уоррен давно нашёл аналог для своих болезненных желаний. (но аналог никогда не заменит оригинал, назойливо протирается мысль, которую все давишь-давишь-давишь, как чёртов прыщ на лице) В голове, несмотря на тянущую боль, зарождается идея, неброская, чем-то даже неинтересная, но Уоррен плевать на это. Ему все едино. Главное размять разум и руки. Главное разобраться и научиться. Из него художник не ахти. Да и вряд ли он сможет назвать себя таковым спустя много-много лет, даже если неожиданно решит посвятить этому всю свою жизнь. Он может назвать все термины, значения, формулы, способы и стили рисования, но никогда не поймёт искусство так, как это видят окружающие люди. И это бесит-бесит-бесит. Уоррен не желает мириться с этим (и на только поэтому). Он выдергивает очередной лист бумаги с блокнота, среди других коллекционных, ровняет его руками, горбится, касаясь языком уголка губ. В голове — образ сестры, очень далекий и старый, быть может прошлогодней давности, быть может еще старше. Он рисует пропорцию головы, легкий контур, потом самые выразительные глаза, которые он видел на свете, потому что это — важно. Нарисовать глаза. А еще брови, но глаза в его мире занимают куда большее значение и он не может найти этому причину, хотя подолгу об этом размышлял. Рисует ее пучок волос, в котором вечно находилась всякая дрянь: от погрызенных карандашей до блесток и перьев. В груди от воспоминаний сестры дрожит рана, так и не закрывшаяся временем, отчего руки трясутся тремором и портят рисунок кривыми линиями. Уоррену хочется ударить по парте-мира. Но он лишь кусает выставленный кулак, рассматривает рисунок испорченных линий и мнет его в руках. Бесполезно, думает он. Глупо, решает и выкидывает смятый лист себе в портфель. Он вновь здесь, в реальной мире, в спутанных чувствах и решений, где лекция про химические реакции отвлекает и воскрешает. Ничего страшного. У него еще полно листов. *** — И что это, блять, значит?.. — Я без понятия, что это значит, но уверен это что-то да значит. Не может же быть, чтобы какая-то вещь оставалась без значения, ведь так? С детства нас награждают именами, с возрастом кличками, а потом ярлыками. Но все же это что-то значит. Каждое действие сопровождается какой-то причиной, из которой вытекает следствие. Уоррен поднимает руку к небу. Звезды кажутся такими маленькими с этого расстояния. Очень далекого расстояния — от ближайшей звезды, альфы Центавры, свет идет 4,37 года. Уоррен щурит глаза и думает, как бы было замечательно увидеть в близи эти звезды, от которых его разделяет миллиарды лет и которые давным-давно могли потухнуть. Это навевает мыслями о том, что ничто не вечно, все превращается в пыль в ногах зверя, имя которому бесконечность. В небе Уоррен видит прошлое. Кто-то вдохновляется звездами. Уоррен вдохновляется людьми, которые вдохновляются звездами. Нейтан вдохновляется Уорреном, который вдохновляется людьми, которые вдохновляются звездами (хотя ни за что и никогда в этом не признается). Упс, кажется вышел парадокс. Уоррен смеется, нечаянно кусая губы и язык. Он слизывает выступающую кровь и чувствует себя невероятным образом пьяным, хотя казалось бы с чего? Он ни пил (ничего тяжелее баночки пива он не принимал), ни курил травку, ни занимался ничем экстремальным. Так отчего же? — Ты мне так и не ответил на вопрос, чертов гик. Эмоциями. — Потому что я и сам пока не знаю ответа. Но как его найду, обещаю, что сразу же тебе расскажу. По рукам? Нейтан усмехается и кладет ладонь на глаза Уоррена. От пальцев Прескотта пахнет сигаретами и травками, в чем-то сладковатыми, в чем-то терпкими и острыми на запах. После них постоянно хочется чихать и кашлять. Уоррен хотел бы, чтоб Нейтан перестал курить свои отвратительные сигареты, но не уверен что после этого смог бы принять такого Прескотта. Или смог бы? В этом вообще есть хоть какая-то логика? Запах сигарет неотъемлемая деталь в образе Нейтана. Это смогло бы разрушить иллюзорный образ, разрушать который совсем не хотелось. Уоррен к пободному не был готов. Еще нет. Он дотрагивается своими пальцами до ладони, лежащей на глазах. Она шероховатая, мозолистая и твердая. Уоррену даже не хочется думать отчего руки Прескотта стали такими. Отчего все конечности Нейтана безудержно дергаются и откуда все эти чертовы мелкие шрамы, слишком хаотичные, слишком ровные, чтобы быть случайными. — Я не уверен, что могу доверять твоим словам, — Уоррен не видит его лица, но почему-то уверен, что на нем расцветает темная ухмылка, а в глазах плещится арктический холод. Странно, что даже холод способен обжигать — на осознания этого факта у Уоррена ушла вся его жизнь. Даже если эта жизнь длилась всего-то шестнадцать лет. — Это ты-то не можешь доверять моим словам? — Ты точно такой же ебанутый, как я. Сначала ты здесь, потом там. Такие, как ты, не сидят на месте, словно в жопу ужаленные, бесишь. И слова в разнобой. Ты хоть понимаешь какой бред несешь? — Ты меня с кем-то путаешь, придурок. Уоррен пытается отцепить от себя пальцы Нейтана. Ситуация перестала привлекать, а уличный холодный воздух из легких проникает в сердце, и уже оттуда прямиком в желудок, сжавшийся от напряжения. — Возможно. Уоррену никогда не нравились свои собственные губы. Вечно в трещинах и кровоточащие, — слишком часто в голову проникают мысли, слишком много интересных задач и загадочных ситуаций. Это происходит само по себе и лишь тогда, когда мысли уносятся куда-то вперед, дальше космоса и своих человеческих пределов. Сестра как-то ему подарила несколько упаковок гигиенической помады и яростно вручила в руки, не желая видеть какого-либо сопротивления и настоятельно просящая их применить, потому что — Уоррен, прими к сведению, прости-извини, но твои губы ужас сущий и перестань с них сдирать кожу, чертов ты каннибал. Это могло бы стать комплексом, еще одним сувенирчиком из прошлого, что пылились среди других, таких же деталей самооценки. Но оно не стало. В парке было холодно, но тепло обдуваемое дыханием Нейтаном, помогало согреваться. Нейтан целовался жадно, грубо, до сдирания корочек крови, внезапно, но всегда по своему нежно относился к мелким трещинкам. Если б от него еще не пахло табаком. Уоррен мечтает оказаться в этом моменте с совершенно другим человеком.

***

Если подумать человеку хватит и пяти часов, чтобы выспаться. И это неплохо с одной стороны, поскольку появляется большой запас времени, — если брать точнее то около девятнадцати часов на то, чтобы провести день с пользой. Пять часов на сон. Девятнадцать на бодрствование. Все прекрасно. Наверное. Вновь просыпаясь в три часа ночи, первым делом чего не стоит делать, так это заниматься самокопанием. Примерно так бы начинался сборник полезных советов от Уоррена, который он никогда не напишет. От мыслей стало ожидаемо грустно. В комнате было холодно. Воздух свежий и промерзлый поступал прямо из нараспашку распахнутого окна. На улице градусов шесть, может пять. Уоррен смотрит то на свои бледные щиколотки, открывающиеся за объемными пижамными штанами, то на вид из окна — темной улицы с легким, мягким светом фонарей. Грудь все еще снедает тоска. Она всегда снедает и почему-то особенно сильно любит приходить к нему ночью: когда голова касается подушки, а вокруг ног обернуто одеяло, и мысли кажутся вялыми и беспомощными. Уоррен встает с постели, осторожно ходит туда-сюда, встает посреди комнаты с таким удивлением на лице, словно и сам не понял как здесь оказался. Натягивая на себя теплые вещи, поверх домашних, он и сейчас не смог бы дать разумного объяснения почему ему сейчас так сильно приспичило выйти на улицу и походить по пустым улицам кампуса. (Как и было до этого прошлой ночью. И позапрошлой. И позапозапрошлой. Как и было месяц назад.) И все же. Почему именно улица? Для чего он это делает? Чтобы подышать свежим воздухом? Наверное. Или чтобы очистить голову от глупых мыслей? Тоже верно. Может чтобы почувствовать себя бунтовщиком, подобно Нейтану, которому всегда было насрать на все правила приличия? Черт побери да! Было из этого хоть одна истинная причина его действий? Навряд ли. После того как Уоррен натянул на себя красную рубашку в клетку, он берет свой карандаш и помятый блокнот. На самом деле, он даже не уверен в том, что сможет что-нибудь разглядеть и нарисовать — в такой-то темноте. Да и в принципе ему вряд ли захочется рисовать. Уоррен, осторожно выглянув в коридор, выскальзывает из комнаты. Он хочет закрыть дверь на ключ, но в какой-то момент передумывает. Осторожно касается деревянной поверхности и посильнее натягивает на плечи рубашку. Уоррен идет уверенными шажками, чувствуя как сердце испуганно дергается и часто бьется внутри птицей. На дверь, ведущую в комнату Нейтана, он даже не смотрит, подталкиваемый собственной уверенностью в своих действиях. Уоррен не знает чего именно он хочет. Он просто идет по коридору, просто выходит на улицу, затаившись за стенкой, пока их новый охранник покидает зону видимости, просто сглатывает, чувствуя сухое и в чем-то даже болезненно пересохшее горло. Потому что то, что он делает, никогда не было стилем его поведения. И не должно было быть. Потому что Уоррен не такой, — он все-таки отличник, возможно, даже ботаник в том смысле, в котором принято считать это слово. Да и он сам чувствует дискомфорт от такого положения. Непривычно. И страшно. Так дико поступать, не зная зачем и для чего, куда и каким образом. Под ногами Уоррена скрипят камни об асфальтированное покрытие. Он давно вышел за пределы общежития и идет куда глаза глядят. Лишь бы проверить голову. Лишь бы не сойти с ума.

***

— Чего ты боишься, Уоррен? — Не знаю. Ничего? Такое может быть? Я не задумывался, вы поставили меня в тупик. На самом деле, Уоррен много чего боится, но он никому никогда об этом не расскажет. Он боится пауков, носорогов и ярких цветов. Боится потерять себя и никогда не обрести вновь. Не найти причины бороться, когда демоны, не прирученные, голодные и дикие, окончательно сожрут его потрахи. Но больше всего боится не успеть прикоснуться. Уоррен хочет дотронуться до ее плеча. Протереть ее щеку от очередной кляксы от ручки, делать это смело и без какого-либо страха быть отвергнутым в этом желании. И нежность, и злость, и отчаянность — все это бурный коктейль разочарований, пережитого страха. — У тебя есть друзья? Школьных психолог стучит ручкой и мягко улыбается. Это странно. Просто странно, без какой-либо причины. Грэхем разваливается на стуле, потому что он устал. От себя, от своих чувств и от проблем, в которые он с головой погрузился и которые сам же создал. У меня есть парень, который приходит ко мне ночью в дрова обкуренный и ложится побитой собакой около кровати страшно задыхаясь. Бывает бормочет страшные вещи. Вам рассказать об всех симптомах отходняка после наркоты? думает Уоррен. — Да, конечно. Мне назвать их поименно? — Не нужно. Уоррен пожимает плечами. — Как ты себя чувствуешь, Уоррен? Никак. Он чувствует себя амебой. Его целует парень, о котором он знает лишь несколько фактов и среди них: его имя, что он наркоман и чертовски помешанный. Он знает все и ничего о Нейтане. Сердце не выносит этого — их уговор не работает, все идет по пизде и Грэхем бесконечно жалеет, что в тот день пожал руку Прескотта, скрепив их договор. Его целует парень, от которого он ожидал угроз, жестокость и грубость в движениях. Он ожидал чего угодно, даже насмешку или безразличние, но никак не осторожности. Ни легких касаний к его спине, ни защиту (после этого дня его перестали задирать), ни грусти в голубых глазах, потому что оба знают — несмотря на их относительную спокойную связь, она приносит обоим одну боль. Его целует парень, когда его сердце трепещет лишь об одном упоминании Макс. — Нормально. Все как и у всех подростков.

***

Мне нравятся кудрявые парни. Уоррен тянет себя за волосы, вытягивая вьющиеся прядки, и опускает их. Продолжает рассматривая себя в зеркале. Это уже становится отвратительной привычкой — рассматривать себя в зеркале, видеть свое лицо, и каждый раз находить какие-то недостатки. Недостаточно вьющиеся волосы, недостаточно ровные зубы, гребаный мелкий шрам на щеке полученный во время падения с дерева, странный разрез глаз. И это глупо и в то же время смешно — спуститься до того, чтобы ненавидеть себя только за внешность. Уоррен просто смеется своему отражению под недоумевающий взгляд Нейтана, развалившегося на диване и до этого копавшегося в настройках фотоаппарата. Конечно он должен понимать искусство. Болеть им. Так было бы правильно. Уоррен третий месяц малюет в блокноте, скетчбуке и на задних страницах тетради. И ничего. Уоррен рисует сестру, Макс, предметы, птиц за окном и химические решетки и бесконечно ненавидит все то, что у него выходит из-под карандаша. Нейтан говорит бросить это дело, насмешливо рассматривая попытки Уоррена привить к себе хоть какой-то художественный талант. Нейтан говорит, что Уоррен смешон в своих попытках понравиться девчонке-шлюхи-Колфилд, и советует перестать прыгнуть выше своей головы. (потому что ты, блять, и так чёртово совершенство, куда тебе идти дальше?) Нейтан злобно смеется и его смех подпитывает демонов Уоррена, которые подобно серной кислоте разъедают все его чувства, убивают и разрушают костную эмаль, отчего его все сильнее и сильнее тянет к земле. Уоррен закричал бы, если б мог. Уоррен лишь советует Нейтану засунуть свои сладкие пожелания прямо в задницу, если тот все еще хочет поддерживать их уговор. (И это чертовски неправильно, жестоко и так на него не похоже, что он вновь сдирает кожицу с губ, ненавидя и проклиная себя). Нейтан столько же сломлен, сколько и Уоррен. У Нейтана сомн проблем: начиная от дерьмо-отца, заканчивая неразделенной влюбленностью. Между всем этим наркозависимость, такая же помешанность на внешности и острое чувство неконтролируемого гнева. Уоррен не удивлен. Совершенно нет. У него есть сломанный нос и слезы Нейтана, который сожалеет о случившемся. Я бы хотела, чтобы мой парень был надежным.

***

— Грэхем, ты совсем тупой или как? Уоррен неуверенно улыбается, и Нейтан одаривает его холодным взглядом. — А что не так? — Догадайся. — Снова ошибся? Нейтан не кивает. Он просто тяжело вздыхает и трет переносицу, как будто общение с ним приносит одну только головную боль. — Но почему? Эта картина лучше: она детально прописана, лучше отображает действительность, но ты при этом мне тыкаешь в каракули и говоришь, что именно они во многом лучше. Я не понимаю. Уоррен действительно не понимает. Он чувствует от этого себя глупым, хотя именно он раньше заставлял других чувствовать себя невеждами (непреднамеренно). Он снова смотрит на разложенные маленькие картины и оригинал (откуда Нейтан их достал — не понятно), чтобы потом вновь оглянуться из-за плеча и посмотреть на Нейтана, склоняющегося над ним. Уоррен предлагал ему стул, чтоб им обоим было удобнее, но Нейтан, упрямый-злобный-осел, решает все также стоять. Его дыхание касается виска Уоррена очень горячие и неровное. От него снова пахнет травами. — Попробуй самостоятельно догадаться. Это будет полезно, — усмехается Нейтан, сжимает плечо Уоррена и садится на его кровать. — Я подожду. Уоррен действительно старается. Он хочет понимать. Но от этого у него лишь раскалывается голова. На телефон приходит сообщение, в котором Макс снова отшивает его предложение вместе погулять, ссылаясь на занятость. Это было ожидаемо. Как и двадцать четыре раза до этого. Молчание между ним и Прескоттом не висит слишком долго. — У меня есть идея, Гейхем. Уоррен смотрит на Нейтана, крутившего в руках телефон. — И что же это? — Музей современного искусства приезжает в город, совсем недалеко отсюда. Можем сгонять на выходные, если ты конечно не ссышь. — Нейтан витиевато улыбается. — Все ещё хочешь познать тонкости этого творчества? Уоррен слышит другое. Уоррен слышит: есть ли у меня хоть какой-то шанс. Уоррен думает, что все-таки ненавидит себя, если позволяет страдать человеку, влюбленного в него. — Да, думаю это было бы неплохо. И пытается игнорировать огонь, вспыхнувший на дне голубых глаз.

***

Нейтан на самом деле неплохой парень. Вовсе нет. Такой же сумасбродный подросток, со своими мадагаскарскими тараканами, страхами и призраками из прошлого, — все как и у всех. Подросток придающий деталям слишком большое внимание, жуткий консервант и бунтовщик. Необходимо выпить лекарство? Запьет их шампанским. Смоет в сортир или, что еще хуже, выпьет слишком большую дозу. Словно играет сам с собой: сколько выдержит мое тело, не успею ли я сойти с ума, как долго смогу находиться поблизости парня, к которому могу испытывать чувства? Нейтан слишком болтлив, когда пьян. Нейтан облажался тысячу и один раз, чтобы возненавидеть мир вокруг себя. Возненавидеть себя. Уоррен не хочет об этом думать. Ему не все равно, просто все это — болезненные отношения, которые он никак не может прервать. Сказать стоп, притормозить и сойти с линии Нейтана Прескотта; Нейтана Прескотта, не позволяющего совершить подобное. Уоррен влюблен в Макс. Нейтан знает, что Уоррен влюблен в Макс, но это не мешает ему делать вид как будто все в порядке, будто его чувства взаимны, как будто он счастлив. А может он действительно счастлив, Уоррен не интересовался, и осознанно отрекается от реальности, чтобы начать фантазировать о том, что никогда не случится. Он, словно клещ, вцепившийся в Грэхема и постоянно шипящий про уговор. Сделку, заключенную с сущим дьяволом. Когда все это началось? Уоррен откручивает крышку от бутылки и делает несколько небольших глотков. Он едет в супердорогующей машине Нейтана, думает о Нейтане, едет на чертову выставку вместе с Нейтаном. Нейтан, Нейтан, Нейтан… Это вирус, от которого нет лекарства. Уоррен делает еще несколько глотков и открывает окно, спасаясь от преследующей его жары. Прескотт протягивает руку и Уоррен кладет ему в руку бутылку с водой Когда все это началось? Как давно он состоит в липовых отношениях? Как давно Нейтан помогает ему добиться Макс и как давно он безответно его целует. — Скоро доедем. Уоррен не любит Нейтана. — Готов пополнить духовный мир, чертов гик? И никогда не полюбит. — Наверное. Думаю, это должно быть интересно. Он ничего не может с этим поделать. Когда они заходят в помещение, Нейтан показывает билеты и ведет его по залам, молчаливо находясь по левую сторону от плеча. Иногда он подталкивает Уоррена к какой-нибудь картине и спрашивает его мнение. В большинстве случаев Уоррен отшучивается, чувствуя как смущение и осознание заполняют его. Он ничего не понимает. И это не похоже на головоломку, с которой ему нравится париться и от которой так или иначе всегда сможет найти ответ. Происходящие — абсурд, точно такой же, что изображают художники. Нейтан снова ведет его к очередной картине. Снова спрашивает мнение. — Я ничего здесь не вижу. На картине нечто похожее на два синих треугольника и несколько ломаных линий бордового цвета. Это похоже на… да на ничего это не похоже. Уоррену все больше кажется, что современное искусство — это действительно пара капель и несколько мазков. Он косит взгляд на табличку и чувствует азарт, внезапно пробежавший по жилам. Нейтан заинтересованно смотрит и скованная улыбка ложится на его губы. — Лодка. Автор Анри Матисса. Я слышал об этой картине. Месяц она провисела в музее современного искусства в Нью-Йорке и лишь потом кто-то заметил, что она весит вверх ногами. Вот такой вот конфуз, но я не удивлен. Эта картина не имеет смысла и хрен поймешь что на ней нарисовано. Даже если это лодка. Уоррен видит как лицо Нейтана мрачнеет. Он отворачивается и пытается хоть что-то разглядеть в картине. Неожиданно его плеча касается крепкая ладонь, и Нейтан оказывается слишком рядом (этот придурок кажется получает истиннное удовольствие нарушая личное пространство). Он поднимает свободную ладонь и очерчивает треугольники и линии. — Это паруса, — говорит он. — Видишь эту линию? Она отделяет их: от реального и его отражения на воде. А вот эти завитушки — облака, и если присмотреться, то ты поймешь, что вода искажает реальные предметы. Парус теряет свои углы, а облака становятся более расплывчатыми. — Его пальцы крепко сжимаются, причиняя боль, а потом аккуратно отстраняются. — Знаешь в чем твоя проблема? Ты мыслишь слишком математически. Если позволишь, я даже выражусь на твой сраном гиковском сленге, — мыслишь бинарно. Для тебя есть только верный и неверный ответ, — все остальное чушь собачья. Абстрактность — хуйня, в приоритете лишь четкая картина, отражающая реальность и клал ты на самовыражение. На то, как художник подает себя и как он видит этот мир. — Нейтан отстраняется, а потом шепчет, тихо-тихо, но достаточно, чтобы Уоррен слышал. — Так и в жизни. Ты видишь лишь то, что ты хочешь и умеешь видеть. Уоррен слышит в его словах подтекст, но не придает этому значение. Уоррен ничего не смыслит в искусстве, видимо, как и в жизни.