confessione

— Вы просто умираете от желания меня поцеловать, — с абсолютно невозмутимым лицом Казанова пошёл на этот отчаянный шаг, хотя он точно знал, что живым ему после таких слов не остаться. Молчанье Гримани было мучительным и страшным одновременно. Его лицо всегда было неизменным, но не сейчас. Сейчас, хоть и такое каменное, но оно было больше похоже на лицо раздражённого ребёнка, игрушку которого отняли и теперь показывают всем какой он жалкий трус. В голову что — то ударило. От страха быть приколоченным в пол чужой рукой Джакомо вздрогнул, но вскоре по всему его телу пробежала дрожь от настойчивого поцелуя. Та самая рука ухватила его за шею и впилась указательным и большим пальцами в челюсть, словно выдавливая что — то. Поцелуй разорвался, хотя Казанова полез за продолжением. — Ха — ха, теперь я понял, зачем она была тебя нужна! Ты не любишь её! Она просто была единственной доступной тебе девушкой, что могла бы служить для тебя прикрытием в постели! Женщина и брак для тебя просто формальность! — великий обольститель залился победным звонким смехом, — Я сражался за Генриетту с гомосексуалом! Пока из глаз обманщика лились слёзы, его враг нервно поправлял своё платье и воротник, тяжело дыша и чувствуя, что позор его стоит напротив него, так близко, как никогда. Кажется, что смеётся не один человек, а целая толпа. Знакомые, семья, хохоча, закрывают перед ним дверь, а затем его сокращают, вот он стоит на коленях перед святым отцом и в отчаянье просит простить его распутные мысли, а теперь и деяния. «Нет!» — кричат ему в последний раз, он остаётся ни с чем. — Стоп, стоп, стоп. Что это такое? Такой серьёзный посол как ты не должен плакать. Вроде, — Казанова приподнялся с кресла и с недоумением посмотрел на бывший объект ненависти. Это правда была слеза. Она покатилась из собственного глаза Гримани, а вслед за ней и другая, не дав исполнить свой долг первой. — Откуда тебе знать, кого я люблю? — О… Ну если ты действительно хочешь знать, то это по мимике видно и по зрачкам. Да, даже у таких зануд как ты, — игриво шутя, он хотел закончить этот неудобный диалог и как всегда уйти восвояси, по своим делам, ища сомнительных приключений и скрываясь от неудач, как делал это всегда, но, похоже, что — то опять шло не по плану. У Казановы что — то защемило в груди. Словно кто — то сжал его рёбра и руки сами потянулись к чужому лицу, начали вытирать чужие глаза. Гримани уткнулся в ласкающие его ладони и снова горько заплакал, прижавшись к телу, что не было родным, но было первым, что за столько лет вызвалось его утешить. Руки перебирали светлые волосы, того, чья грудь вздымалась от всхлипов и попыток захватить воздух. — Посмотри на меня, — Джакомо прошептал это так ласково и тихо, что даже сам перепугался всей этой слащавой пакости, — Может быть я и не способен говорить за Бога, но скажу хотя бы то, что я думаю. Ты не виноват. — Я грешен. Я очень грешен. — Пусть все так думают, но тебе не стоит себя терзать. Хотя кого ты слушаешь, мой друг… Увидев очередную каплю, катящуюся к уголку губ, Казанова прильнул к чужому рту своим, а потом начал выцеловывать все солёные дорожки, положив руки на чужой затылок. — Уходи. Пожалуйста. — Я никому не расскажу, — голубые глаза бросили последний робкий взгляд, и молодой человек скрылся в дверях.