Woe unto Ilium

      Ему тошно от этого, но он не может прекратить. Мерзко от вечеров, в которые особенно тоскливо, и не получается держаться отсюда подальше. От этого бара, от людей, что здесь собираются… Всё это он презирает, а в первую очередь — больше всего — себя.       Сейчас он на тёмной аллее, с мужчиной, с которым только что свёл знакомство. Если, конечно, можно считать знакомством обмен парой-тройкой пустых фраз да угощение коктейлем, вкус которого от волнения он почти не распробовал. Как почти не чувствует тепла поцелуев холодными губами, дрожа от ночной октябрьской свежести. А может, не только от неё. Ничтожество, трус.       Если бы кто-либо из его коллег, знакомых и друзей догадались, чем он время от времени (о, гораздо, гораздо чаще, чем следует) занимается поздними субботними вечерами, они бы с отвращением навсегда от него отвернулись, это уж точно.       Когда-нибудь ему настолько не повезёт, что бар без вывески за неприметной аркой накроет полицейская облава именно в тот час, когда его принесла туда нелёгкая. Или же его схватит патруль в парке неподалёку (чьи кусты и общественные туалеты давно облюбованы публикой ясно какого рода) — перспектива ничем не лучшая. При любом раскладе работу он потеряет, разобьёт матери сердце, а отец скажет — впрочем, они ведь уже давно не разговаривают! — напишет в едком коротком письме, что в его времена в подобных отвратительных обстоятельствах считалось достойным застрелиться, дабы не позорить имя семьи, но он-де никогда и не сомневался, что у его сына не достанет мужества.       И, само собой разумеется, Арнольд больше не захочет иметь с ним ничего общего.       Сэр Арнольд Робинсон, блестящий глава Отдела предоставления общего бюрократического содействия, строго давший понять ему на собеседовании несколько лет назад, что, по его мнению, которое проповедует и вся верхушка госуправления, тайным гомосексуалистам не место в рядах государственных секретарей министерств правительства, и что личные дела каждого из поступивших в распоряжение департамента клерков будут тщательно проверяться и перепроверяться на протяжении всего срока службы при малейшем подозрении попытки скрыть этот или любой иной неприглядный факт биографии.       Тот самый Арнольд Робинсон, идеальный префект факультета, перед которым Хамфри благоговел со времён Винчестер-колледжа… Робинсон, который в те годы частенько приглашал его к себе на чаепития, Робинсон, великодушно предлагавший помощь с заданиями по латыни и греческому. От одной мысли о том, что Арнольд может отлучить его от своей особенной дружбы — и он, как раньше, окажется в абсолютном одиночестве — глаза мигом наполнялись слезами. Юный Хамфри слишком хорошо помнил, каким это было счастьем, когда старший ученик — по-видимому, от скуки — однажды завязал с ним беседу в библиотеке. С переведённым в колледж посреди учебного года новичком, которого все другие однокашники в лучшем случае не замечали, а чаще высмеивали за акцент, еле заметный и мягкий (раннее детство и отрочество Хамфри прошло в Южной Африке, куда отец-дипломат перевёз семью незадолго до его рождения), за такой необычный под тусклым английским зимним солнцем золотой загар. Хамфри от присущей ему в ту пору застенчивости едва промолвил пару слов в ответ заговорившему с ним Арнольду. Тем не менее тот взял в привычку пытаться разговорить его каждый раз, столкнувшись при случайной встрече: в клубе каллиграфии или в театральном кружке, или на прогулке в городе по воскресным дням… Постепенно — терпением и ровным, спокойным отношением — Арнольд приручил грустного и замкнутого мальчика. Который предпочёл бы умереть, нежели лишиться благосклонности старшего друга — того, кто ни разу не посмеялся над ним сам и не позволял делать это никому другому, того, кто столь благородно взял под свою опеку и защиту, ничего не требуя в уплату… Да заставлять привязчивого благодарного подростка Арнольду попросту и не потребовалось бы, ради него Хамфри, испытывающий неясное томление, был готов на всё.       Хамфри поначалу не представлял, как выразить старшему товарищу всю полноту своей признательности, любви, преданности… Позже Арнольд научил его, как сосать и дрочить ему член. В Бэйли они начали постепенно целоваться и трахать друг друга, меняясь, между сжатых ляжек: так называемым «Кембриджский стилем» — который в Кембридже, естественно, назывался «Оксфордским». Ну а покрыл его по-настоящему Робинсон уже после выпуска, во время их первой рабочей командировки. В довольно убогом отеле, где им достались смежные номера. На всякий случай Робинсон велел Хамфри прикусить скрученное в жгут полотенце и затем использовал для лучшего скольжения мыльную пену. Из-за неприятного раздражения чувствительного места от мыла, трения и спермы Эплби потом полночи провёл, не сомкнув глаз — бегая в туалет и задаваясь вопросом, не ошибался ли он годами, полагая себя утончённым гомосексуалистом. Может быть, его желание нежных отношений с мужчиной на самом-то деле не имеют под собой никакой греховной физиологической подоплёки?.. Но эта же физиологическая чувствительность простаты и анального отверстия уже на второй-третий раз принесла ему такое физическое наслаждение в принимающей роли, что вкупе с полным отсутствием чувственного интереса к женскому полу целиком устранила сомнения на этот счёт. Он всё же глубоко ненормален. Дефектен.       Несколько позже Робинсон, обручившись с тщательно выбранной, идеальной для перспективного карьерного чиновника девушкой, сделался с ним холоден. Не то чтобы оборвал дружбу, но эмоционально отдалился и держал удобную ему дистанцию. Но и в дальнейшем, через годы, уже остепенившимся и женатым, не был выше того, чтобы «по старой дружбе», в совместных рабочих поездках, продолжать потрахивать его. Ласково называя в постели одним из тех смешных и милых интимных прозвищ, которые он придумывал для него в студенческие времена… И практически никогда не снисходя до того, чтобы заговорить с ним иначе, чем говорит равнодушно-вежливый начальник, обращающийся к безликому клерку из бесчисленного сонма министерских секретарей, по возвращении в Лондон. Ведь к тому времени целеустремлённый Робинсон выбился в начальники. Хамфри — мнительный, ранимый, хоть и не лишённый толики болезненного, тщательно скрываемого тщеславия, внешне будто бы воспринимал перемену в отношении к нему Арнольда как должное.       От вдруг накрывшей с головой волны острой тоски и гнева у Хамфри на мгновение перехватывает горло. К своему стыду, он даже не в состоянии сдержать горестный стон, больше похожий на рыдание. Его случайный партнёр из бара — он назвался при знакомстве, но вряд ли имя настоящее (по крайней мере, Хамфри никогда бы не назвал настоящее: если приходится, он представляется именем персонажа из старого рыцарского романа Дойля, которым зачитывался в колледже с до поры невинными, лелеемыми в тайном уголке души грёзами о друге со столь же благородным и бесстрашным сердцем, как у молодого сквайра Лоринга. Смешно, но Хамфри в глубине души по-своему романтик, до сих пор) — итак, его случайный партнёр из бара, «Джим», принимает этот жалкий стон на свой счёт и тут же останавливается: всё же они трахаются чуть ли не на сухую — вазелин почти закончился, и «Джиму» пришлось вдобавок к нему метко сплюнуть себе на член, прежде чем вставить.       Хамфри чувствует мокрый поцелуй в шею, второй, кривит губы от отвращения.       Тёплые ладони шарят под одеждой, забираются под водолазку (под ней и джинсами он не носит ничего в такие вечера), успокаивающе оглаживают спину и грудь.       Горячее дыхание щекочет ухо:       — Прости, больно? Я слишком быстро?       Хамфри недоверчиво косится через плечо: он издевается?        Раздосадованно цедит:       — Отнюдь.        Мужчина ласково сжимает его в объятиях (снова эта неуместная здесь и сейчас нежность), но крепкий член хотя бы опять начинает, пусть и раздражающе медленно, потягивать в очко.       — Я не заходил в бар полгода, — (ствол плавно ввинчивается глубже между ягодиц) — завернул по давней привычке … ах… пропустить стаканчик… у-увидел тебя, — (Слова то и дело прерываются сбитым дыханием). — Я вроде как пытался бросить.       Говорил ли он о выпивке — или о том, чем они заняты прямо сейчас?..       — Я тоже, — Хамфри то ли лжёт, то ли нет. Прикрывает глаза и откидывает голову назад, на плечо Джима (как бы ни звали на самом деле незнакомца с красивым глуповатым лицом), стискивающего его в объятиях сейчас так, что едва можно вдохнуть полной грудью.       Джим теперь бормочет что-то еле слышно, но Хамфри и не хочется вслушиваться. (Наверняка какая-нибудь банальная слезливая история: о потребностях здорового мужского организма с нормальным либидо и о новой подружке — фригидной, недающей ханже, или наоборот — о без пяти минут невесте, невинном ангеле, с которой нельзя по-животному грязно, торопливо, где приспичит… Или о жене-карьеристке, улетевшей на долгую стажировку в Париж… Вариантов самооправданий и легенд дюжины: «Я, вобще-то, не педераст, но…») К счастью, Джим при всём этом не забывает ритмично загонять великолепный член ему в зад, постепенно отбрасывая ненужные нежности, наращивая темп. Съёжившиеся от осеннего холода причиндалы Хамфри болтаются над его приспущенными джинсами в такт долбёжки. Он совсем замёрз, до мелкого тремора и стука зубов — несмотря на сильные руки, обнимающие его под одеждой, на жаркое пыхтение в затылок. Болезненно горячо только там, куда его имеют отрывистыми толчками. Минут после десяти неистовых фрикций, Джим (счастливо поскуливающий сквозь зубы, словно кобель, нашедший течную суку и вяжущий её узлом) замирает, полностью загоняя внутрь: Хамфри кажется, он чувствует пульсацию каждой вены на кончающем в него члене.       Он прекрасно знает, что нарывается на неприятности, но всё равно со вспышкой гадливости (к неестественному извращённому акту, без которого им подобные не способны долго обходиться), кидает через плечо, пытаясь вывернуться из хватки незнакомца:       — Нет, давай снаружи!       Долю секунды ему кажется, что тот не послушается, отбросив всякую видимость добродушия, заломит ему руки за спину, грубо прижмёт к стволу дерева так, что висок и скулу оцарапает корой. И продолжит дотрахивать по сперме… Но «Джим» практически сразу убирает член и, чуть развернув бёдра, забрызгивает остатками семени жухлую листву куста у дерева, под кроной которого они обжимаются. Застегнув брюки, с многообещающей улыбкой, заигравшей на красивом лице, опускается на колени перед Хамфри и берёт в жаркий рот его и без того невеликий озябший член. Вылизывает головку, щекочет кончиком языка уретру. Одновременно греет и массирует яйца в покрытой тёмным пушком мошонке. Хамфри, положив ладонь на затылок Джима, запускает пальцы в его густые пряди, торопливо подаётся бёдрами вперёд и назад, трётся членом о нёбо, трахает горло… Когда он собирается вытащить, ладони Джима крепко обхватывают его задницу, удерживая на месте, и он изливается между этих совершенных, изогнутых как лук Амура губ (большим пальцем Джим скользит ему между ягодиц: давит, входит до костяшки, заставляя простонать громче, хозяйничает во влажном от спермы, трепещущем в такт ударам сердца — и семяизвержению — трахнутом им только что анусе).       Затягивая пояс короткого тренча, Хамфри смотрит, как Джим, наклонившись, сплёвывает сперму в траву, вытирает губы бумажным платком, комкает и прячет его в карман. («Дашь в задницу? А я тебе отсосу» — первое, что Хамфри услышал от него в баре: синеглазый шатен опустил высокий бокал Пина колады перед ним на липкий столик, наклонился к его уху, потому что музыкальный автомат в углу рядом как раз заиграл очередную громкую мелодию... Романтично, ничего не скажешь. Хамфри отвёл взгляд, пожимая плечами: можно подумать, они здесь для чего-то иного.)       Может статься, в следующий раз он наткнётся на кого-то не столь дружелюбного. На кого-то, кто вместо того, чтобы заняться с ним анонимным сексом (или после!), избив — или «лишь» угрожая ножом, обчистит его, избавит от часов и бумажника, в лучшем случае швырнув в лицо немного мелочи на метро. Может, тогда у Хамфри Эплби получится перестать шататься в этот бар для извращенцев и другие подобные места. Кто-то должен хорошенько выбить из него всю дурь, раз уж силы воли и голоса разума ему недостаточно! Но, может быть, у него не получится бросить, даже если однажды его оставят лежать в осенней или весенней грязи, без сознания, замерзающего, в разорённой и залитой кровью одежде. Или для него всё закончится, когда кто-то выследит его и вздумает шантажировать… Или когда подцепленный им (подцепивший его?) мужчина окажется полисменом в штатском, что скрутит его и, влепив пару затрещин, потащит в участок. Где нет даже смысла пытаться заявить о том, что перед арестом не слишком доблестный служитель закона и порядка сначала сам, не церемонясь, нагнул его в ближайшей замусоренной подворотне (затем защёлкнув металлические браслеты на его запястьях ещё до того, как застегнуть ширинку). В лучшем случае над ним посмеются и припугнут, в худшем — кроме круизинга вменят клевету, сопротивление аресту, оскорбление представителей полиции, так называемую «грубую непристойность» и проституцию. У Хамфри не будет иного выхода, кроме как после допороса, уже глубоко за полночь, звонить из участка Арнольду. Надеясь, что тот хоть и придёт в ярость, но всё же не бросит его, внесёт залог, а то и каким-то чудом поможет замять дело, не доводя до катастрофы суда…       «Это в первый и последний раз, Эплби, ты понял? Круизинг в общественном месте! Подумать только! Ты окончательно помешался?! И чем тебя, позволь полюбопытствовать, не устроил тот клуб, что я тебе рекомендовал?»       («Рокингем» — тоска зелёная. Претенциозный клуб для высоколобых зануд и скучных снобов, к которым Хамфри не испытывает ни интереса, ни влечения. А ещё там правилами даже за руки не разрешено держаться, не говоря о чём-то большем. С равным успехом Арнольд мог бы посоветовать ему для гомосексуальных знакомств тот же «Атенеум»!)       «Или тебе обязательно якшаться со всяким сбродом? Путаешься бог знает c кем, чёрт знает где — там же полно цветного отребья!.. К тому же в подобном виде: неудивительно, что тебя приняли за… Ты сам виноват!»       Хамфри сбивается с шага, онемев от горькой обиды. Но разве Арнольд не прав? Как бы ему ни хотелось ответить, что с ним так нельзя, в глубине души он знает: конечно же, можно! Как иначе объяснить, почему на его пути чаще попадаются мужчины, которые безошибочно чувствуют: к другому обращению он непривычен. Некоторые люди имеют этот талант, видят насквозь — как ни скрывай за фальшивым фасадом — неспособность постоять за себя; чувствуют отвратительную слабость характера, отсутствие мужественности, как охотничьи собаки чуют кровь раненой дичи, и без капли снисходительности, с азартом, следуют за ней, пока не настигнут, как ни надейся сбить со следа притворством и уловками.       Повесив голову, Хамфри плетётся за Арнольдом к припаркованному ярдах в ста от крыльца участка чёрному Роллс-Ройсу и к высокой фигуре, мерцающей огоньком сигареты неподалёку. Лица мужчины не разглядеть — он будто специально стоит так, чтобы не попадать под тусклый свет фонаря. Хамфри чувствует себя разбитым и больным и знает, что выглядит (после четырёх с половиной часов в камере, грубого обращения, унизительного досмотра и оскорбительного допроса с рукоприкладством) ужасно жалким. Ему едва удаётся сохранять последние крупицы достоинства и не задрожать нижней губой — Арнольд на ходу сердито его распекает, то и дело гневно оборачиваясь через плечо с нетерпеливым раздражением. На то, чтобы постараться не прихрамывать, сил у Хамфри уже нет.       «Робинсон, незачем пропесочивать беднягу прямо сейчас. Кто из нас по молодости не совершал ошибок, пусть бросит в кого-нибудь камень. По крайней мере, наш мистер Лоринг догадался назвать им вымышленные адрес и имя, — приближается низкий сочувственный голос. Мужчина с сигаретой делает ещё один шаг под свет фонаря, приобнимает продрогшего в камере предварительного заключения Хамфри за плечи: — Не обращайте внимания, Эплби, ваш друг сердится, потому что вы заставили его поволноваться. Рад, что смог помочь ему помочь вам. Джон Хальстед».       Значит, перед ним действительно сэр Джон Хальстед; очевидно, Арнольд и правда знаком с ним, а не просто хвастал. Сэр Джон — птица несравненно более высокого полёта, чем сам Арнольд (впрочем, быстро возносящийся по карьерной лестнице благодаря неоспоримому интеллекту, обязательности, дотошности. А также связям своей семьи и — с недавних пор — семьи его молодой супруги). Про Хамфри и говорить не приходится: он никогда не видел Хальстеда, хотя, разумеется, много слышал о нём — сэр Джон настоящая звезда в своём департаменте, заместитель начальника разведслужбы, герой войны (RAF) и — благодаря обаятельному характеру и щедрости — всеобщий кумир и предмет разговоров в других министерствах. Светский лев, душа любой компании. Судя по его одежде: в наполовину расстёгнутом пальто виднеются чёрный галстук-бабочка и сияющая белизной в свете фонарей плиссировка сорочки — Арнольду пришлось вытащить Хальстеда с очередного званого ужина или гала-концерта в Альберт-холле, чтобы он помог вызволить из участка злосчастного непутёвого друга юности.       Хальстед — широкоплечий, статный. Светловолосый, с пышными, песочного цвета усами. Голубые глаза сверкают любопытством из-под тёмных бровей, внимательно рассматривают вызволенную из челюстей справедливости добычу. Он видит перед собой перепуганного грязного котика с перебитой лапкой, нашкодившего и теперь прячущего глазки. Хальстед никогда не прочь немного с таким поиграть... В последний раз затянувшись дымом, он бросает сигару на асфальт, тушит искры каблуком лакового ботинка и, дружелюбно улыбнувшись, галантно набрасывает на плечи вызволенному из темницы пленнику своё пальто. Несчастный Эплби от этого неожиданного благородного жеста так смущается, что с трудом может пролепетать слова благодарности, его душат слёзы. Прелесть. Хальстед, будто бы не замечая его состояния, приглашающе открывает перед ним дверь своего шикарного авто, помогает устроиться на заднем сидении. В тёплом салоне Хамфри сразу проваливается в беспокойную дрёму, забившись в угол, кутаясь в пальто Хальстеда и подняв воротник, пахнущий его дорогим парфюмом и табаком. Сквозь сон он слышит, как сэр Джон и Арнольд о чём-то переговариваются по дороге: глубокий бархатный уверенный тон сэра Джона окончательно убаюкивает Хамфри. Он почти не слышит, как Арнольд прощается с ним, потрепав по плечу и пробормотав полушёпотом, что привезёт ему утром что-нибудь приличное из одежды. А лэнледи лучше всего сказать, что он попал в переделку с грабителями — объяснит ссадины и синяки на лице и руках. Главное, что теперь, когда Хальстед всё уладил, неприятные события этой ночи они ни под каким видом не упомянут в беседе. Сэр Джон позаботится обо всём, а Хамфри главное, ради бога, ни в чём ему не перечить и не бесить глупостью. И, естественно, оставить порочные педерастические привычки в прошлом: давно уже пора взяться за ум — иначе в следующий раз он сам по себе!       Хамфри не просыпается, когда Хальстед останавливает автомобиль в гараже своего дома. Распахнув дверцу, тот смотрит на сжавшуюся в углу салона тонкую фигуру. «Бедный жертвенный барашек, думает, всё закончилось...»        Трахнуть бы этого непутёвого приятеля Робинсона прямо сейчас, слабого ото сна, не понимающего, где он и с кем, безуспешно пытающегося отбиться… Зажав ему рот, выебать прямо здесь, в неудобной унизительной позе на заднем сидении, трахать его грязную пользованную дырку по чужой сперме, уткнув мокрым от слёз лицом в кожаную обивку сидения; пригрозить порвать ему там всё огромным хером, если не прекратит вырываться… Сколько членов успели в нём побывать за вечер? Сколько унций спермы сейчас в его желудке и в заднем проходе? Хальстед делает мысленную пометку (уже ощущая полуэрекцию): не забыть позже выпытать у Эплби мельчайшие подробности того, как над ним измывались полицейские свиньи при задержании и в участке… Сказать, что эти анонимные показания очень важны для расследования случаев произвола лондонской полиции, и вежливый услужливый Эплби — согласно данной Арнольдом своему школьному приятелю характеристике — не сможет отказать, какой бы позор он ни пережил. Хальстед умиляется: «Какое же чудесное развлечение, какая удачная находка!»       Осторожно, ласково будит спутника: «Хамфри, мы приехали. Обнимите меня за шею, я помогу дойти».        Лучше растянуть удовольствие и поиграться с новым дружочком в заботливого дядюшку Джона ещё немного. Но он уже планирует, как утром войдёт в гостевую комнату и ляжет к нему в постель. Забравшись сверху, велит обнять себя за шею, держаться крепче, раздвинуть ноги («Шире, мальчик!»). Должен же мальчишка и сам понимать, что простым «спасибо» за вызволение из-за решётки ему не отвертеться. Хальстед будет долго долбиться — неутомимый и твёрдый, словно фак-машина — в его бедную растраханную дырку, пока тот не взмолит о пощаде: «Пожалуйста, сэр Джон, я не могу больше, больно!» — «Разумеется, больно: членом в попку, а ты чего ждал, глупый?» — «Сэр, пожалуйста, хватит, вытащите!» — «Вытащу — как только кончу. Ну-ка быстро вытер слёзы, будь мужчиной».       Хальстед помогает сонному Эплби взойти по ступеням, видя, что тот обессилен и вот-вот споткнётся, подхватывает на руки, чтобы отнести до гостевой спальни, не слушая его слабые попытки протеста («Я могу сам, не нужно... сэр Джон!»).       Он рассматривает изящные черты Хамфри в мягком свете торшеров. Длинный нос с тонкой переносицей — свидетельство любопытной натуры его нового знакомца; плавная невыразительная линия челюсти и подбородка, говорящие о безвольности характера. Или всё иначе: римский профиль, указывающий на потенциальную властность натуры и высокий лоб интеллектуала. Этот тип внешности Хальстед мог бы назвать по-своему миловидным — если не обращать внимания на испачканный кровью висок Хамфри и запёкшиеся губы (и не то упрямое, не то надменное, и одновременно смятенное выражение лица). Но действительно во внешности гостя хороши только карие глаза — сейчас застенчиво скрытые тёмными ресницами.       Пока набирается тёплая вода, сэр Джон помогает Хамфри выбраться из одежды — тот слишком измучен, чтобы стыдиться наготы и без споров покорно даёт себя раздеть. Хальстед аккуратно осматривает лиловые синяки на шее, локтях, кровоподтёки под рёбрами и на спине… В ванной комнате он тактично оставляет Хамфри одного и отправляется за аптечкой. Потом Хальстед укутывает, вытирает его широким пушистым полотенцем и поворачивая то так, то этак, заставляя то подать одну руку, то другую, развести колени, взять в ладонь и приподнять яйца, обрабатывает гематомы по всему телу — сначала свинцовой примочкой, а затем прохладной заживляющей мазью, не забыв и про болезненное местечко между ягодиц. Заклеивает пластырем ссадины на лбу, смазывает разбитые губы кремом, перебинтовывает пострадавшее при «падении» в КПЗ плечо и колено.       В процессе он хорошенько рассматривает — ощупывает — худощавую и жилистую фигуру молодого гостя, его неширокие плечи, всё ещё по-юношески тонкую талию, узкие бёдра и ягодицы, длинные ноги… Крупные изящные кисти рук, прикрывающие наготу… Тёмные редкие волоски на предплечьях и голенях, на груди, более густая поросль внизу живота, окружающая жёсткими завитками гениталии. Пропорциями новый знакомец напоминает ему античные скульптуры — небольшим размером необрезанного симпатичного пениса в том числе. Белизна кожи походит на мрамор, хоть и подпорчена сейчас синяками («Пятнистый, будто фавн Нижинского!»). И живой мрамор этот горит жаром под его пальцами: Хамфри явно лихорадит.             Вернувшись с ним в спальню и велев лечь на кровать, Хальстед, коротко пояснив, что именно собирается делать — и медицинскую необходимость этой процедуры — успокаивающе поглаживая его напряжённую спину, вводит ему ректальную свечу. Если всё пойдёт хорошо, к утру она уймёт боль и воспаление. Ставший совсем вялым Эплби переносит процедуру с пассивной покорностью: больше никаких возражений, он только жалобно шепчет «…больно…», когда фаланга пальца задерживается внутри секундой дольше необходимого. В нём восхитительно горячо — бедный настрадавшийся мальчик весь пылает. Хальстед, смягчившись сердцем, одевает Эплби в одну из своих пижамных рубашек — она безбожно тому велика. Укрывает одеялом, подоткнув уголки, будто ребёнку, вполголоса обещает, что когда он проснётся, ему станет значительно лучше. Даже убирает с его лба и приглаживает влажные спутанные кудри, покуда глаза Хамфри не слипаются: он устал, он так устал…       Несколько минут Хальстед сидит на краю постели с кривой усмешкой, сам себе поражаясь: ну прямо идеальный заботливый папочка — и что это на него нашло, спрашивается!       Хальстед подбирает перепачканную одежду Эплби с ковра, гасит ночник и выходит, неслышно прикрыв дверь — чтобы в своей спальне, зарывшись лицом в его водолазку, с неистовством заняться самоудовлетворением, вдыхая запах крови, пота и алкоголя. Вот бы Хамфри сам проскользнул к нему утром, сам бы предложил себя. Сладко и громко вскрикивал бы и постанывал под ним, как шлюшка, прося больше, быстрее, жёстче… Хальстед с глухим рычанием кусает себя за ребро ладони и густо выстреливает спермой, обернув конец тканью трофеев, снятых со спящего в соседней комнате молодого гостя. Хальстед отдаёт себе отчёт: на самом деле Эплби вряд ли ляжет под него сам — по крайней мере, уж точно не настолько стремительно. И ни за что не сделает первый шаг, не признается, как ему нужен хороший, качественный трах с настоящим мужиком. Эплби скорее из тех, кто мечтает, чтобы их завоёвывали и уламывали. Как своенравную, соблазнительную капризную сучку из сентиментальных дамских кинофильмов с романтическими слащавыми афишами и идиотскими пафосными названиями. Елену, блядь, Троянскую. Ну, пусть Хамфри не забывает, что именно Хальстед устроил так, что дело об аресте замято, и что он знает детали выдвинутых обвинений и версию показаний, которые Хамфри заставили подписать угрозами и избиением. Пусть будет благодарен — желательно деятельно и поскорее.       Утром Хальстед ставит на столик в маленькой гостевой спальне поднос с чашкой чая, опускается на плетёное кресло рядом с постелью, закуривает. Хамфри украдкой, искоса разглядывает его при свете дня. Должно быть, сэру Джону — Хальстеду — уже хорошо за сорок. В уголках голубых глаз Хальстеда, прикрытых тяжёлыми веками — сеть морщинок, как у человека, который привык часто улыбаться; в волнах шевелюры серебра поровну с золотом — как и среди виднеющейся в расстёгнутом на пару пуговиц воротнике сорочки растительности на груди. От сэра Джона веет аурой спокойствия и уверенности. После своих вчерашних злоключений и его заботы Хамфри простодушно решил, что Хальстед, по всей видимости, самый великодушный и благородный человек, которого ему когда-либо приходилось повстречать. И, вдобавок к этому, элегантный и импозантный мужчина с манерами и речью настоящего джентльмена… Не говоря уже о физической силе — Хамфри розовеет от смущения, и его сердце снова замирает от восторга: как спасший его герой без труда, будто пушинку, нёс его на руках! Если бы только Хальстед был хотя бы самую малость моложе!.. Хамфри мгновенно становится совестно за свои непослушные мысли.       В этот момент наблюдающий за ним и забавляющийся от души сэр Джон ловит его взгляд и ухмыляется в усы, отчего на его щеках появляются ямочки, делающие это мужественное лицо с грубыми крупными чертами даже милым. Бедному Хамфри невдомёк, какое двуличие, какие демоны скрываются за этой одновременно мужественной и сладкой внешностью киноактёра со старомодной фотокарточки: сэр Джон Хальстед, бывший журналист, герой войны, офицер и джентльмен. Заместитель генерального директора MI5, ответственный за контрразведку против Советов... а ещё — двойной агент с самого начала тридцатых, завербованный давным-давно в Кембриджские студенческие времена, неуловимый и вездесущий «человек Москвы», известный под псевдонимом «Холли», предатель Британии. И на солнце есть пятна!       Хамфри между тем переполняет горячая благодарность. Забывшись, он хватает сэра Джона за руку и с благоговением прижимается к его ладони щекой.       — Ну, а это что ещё за глупости, — добродушно гудит бас Хальстеда, поглаживающего его рдеющую скулу большим пальцем («Дьявол, мальчишка до сих пор температурит!»).       — Вы спасли меня, — шепчет ничего не подозревающий наивный смешной Эплби, — приютили, провозились со мной половину ночи…       Хальстед шутливо щекочет его под подбородком:       — Может быть, я всегда мечтал завести котика, который гуляет сам по себе, как вы.       Посерьёзнев, невесомо касается лиловых отметин на его шее:       — Очень жаль, что Робинсон не познакомил нас раньше. Скажите мне, Хамфри, как часто вы так безрассудно рискуете?        В вопросе молодому человеку вдруг чудится не сочувствие, а жадное любопытство. Он опять корит себя: низко подозревать сэра Джона после всего, что тот для него сделал! Хамфри виновато опускает ресницы. Хальстед принимает это за кокетство, за сигнал к продолжению. Он касается губами тонкой кожи над ссадинами у Хамфри на запястье, царапнув жёсткими усами — и следующим вопросом подтверждает все опасения: интересуют Хальстеда именно интимные подробности его «ночных приключений».       — Вместо того, чтобы подвергать себя опасности с незнакомцем, почему бы не обратиться ко мне, когда тебе снова захочется... побаловаться под хвостик... — От низкого рокотания Хальстеда, наклонившегося к его уху, у Хамфри по всему телу бегут мурашки. Или же его просто знобит? — Попробуешь хоть раз с тем, кому не плевать на тебя и кого заботит твоя безопасность, под чьим покровительством тебе не страшна ни одна беда.       Хальстед надеется, что темноглазой шлюшке, привыкшей сосать хуи по сортирам и пороться в задницу по кустам, не придёт в голову ерепениться и показывать коготки. Хамфри плавится под нежными поцелуями и прикосновениями Хальстеда — как же давно никто не был с ним настолько бережен и ласков. Мысленно сэр Джон составляет список несговорчивых иностранных дипломатов-педерастов и политических неприятелей-инвертов, которым будет полезно подложить Эплби в качестве «медовой ловушки».       Задыхаясь после головокружительного долгого, влажного, глубокого поцелуя Хамфри замечает, что Хальстед жадно пожирает его изменившимся взглядом, потемневшими синими глазами. С ожесточившимися лицом — перед ним будто другой человек. В ту же секунду Хальстед безмятежно улыбается ему, но невротичный молодой человек успевает испугаться. Его тонкие подвижные черты искажает тревога. До него доходит, наконец, что он в полной власти Хальстеда, что тот, если пожелает, может сотворить с ним, что угодно — и никому не будет до этого дела… Эплби натягивает сбившееся одеяло до подбородка, в панике ищет глазами свою одежду. Конечно, её нигде нет.        Сейчас Хальстед, каким бы галантным и понимающим ни казался всё это время, захочет ответной услуги за спасение и заботу: ничего особенного, чего бы, по его разумению, Хамфри сам с радостью время от времени не делал с первым встречным. Расстегнёт ширинку и бесцеремонно сунет член ему за щёку, грубо схватив за кудри. Или подомнет под себя и будет трепать, как охотничий пес подстреленнную добычу, сердясь, что Хамфри не поспешил добровольно дать ему так, как часто отдавался кому попало.       Но Хальстед не спешит. Смятение Хамфри вызывает у него усмешку, на щеках появляются ямочки, возле глаз чётче расходятся лучики морщинок. Хальстед забирает пустую чашку с прикроватного столика, тушит сигарету о фарфор блюдца и направляется с подносом к выходу из комнаты.       — Пока отдыхай. Я займусь завтраком. Кстати, Арнольд недавно звонил — скоро привезёт тебе чистую одежду.       Водолазку и джинсы, которые он снял с Хамфри вчера, Хальстед уже решил сохранить — пригодится для их будущих игр. Нет, всё же Хальстеду не хочется ни с кем делиться — кроме того, подобранный «котик» теперь кажется ему скрытным и своевольным, себе на уме. Сначала следует убедиться, что он достаточно приучен к рукам, научить его послушанию в постели — если только строптивец не желает, чтобы его делу в Ярде снова дали ход: не предпочитает компании Хальстеда сначала публичный позор суда, а потом два года (минимум — при условии действительно хорошего адвоката) тюремного заключения в колонии общего режима по статье о содомии.       Хамфри чувствует сильную сонливость и апатию (как если бы в чай, который Хальстед принёс ему, было что-то подмешано), тяжесть в голове и ломоту во всём теле — наверное, успел простудиться в холодной камере или в ночном парке…       Много позже, месяцы спустя — окончательно спутавшись с Хальстедом — Хамфри будет корить себя и за недальновидность, и за слабость: но что он может поделать? Ему ни разу не приходилось драться — даже в школе… а Хальстед окажется именно тем типом школьного хулигана, что никогда не перестают преследовать тех, кто не может за себя постоять. И ещё долго, когда его «любимец» будет упрямиться, Хальстед, издеваясь, будет показывать ему несколько «приёмов» — пока Эплби, с рассечённой бровью, пачкая рукав кровью из разбитой губы или заливая воротник кровью из носа, не согласится на все унижения и ласки в постели, позабыв про вздорный норов до следующего вынужденного «свидания» с Хальстедом, когда ненавистный ритуал повторится: «Хватит уже упрямиться, раздевайся и марш в постель. Ах, не желаешь? Что ж, давай тогда проверим, как ты усвоил те удары, что я показывал в прошлый раз… Дерёшься, как педик. Ты безнадёжен, вставай. Ну! Принцесса-Плакса...»