На той стороне (Иное лицо Аушвица)

Хельга. Последние снежинки опускались на все еще холодную землю, уже не укрывая ее, а лишь покрывая тонким, почти прозрачным слоем снега, словно специально предназначенного для того, чтобы выявить следы всех проходивших здесь. Следов было на самом деле много: совсем недавно здесь прошла очередная команда, вернувшаяся с работы вне лагеря. Теперь оркестр смолк, а весь прочий шум уже не воспринимался шумом, став частью здешней тишины. Настоящей тишины здесь не было. Не могло быть. То и дело где-то слышались разговоры, лай собак, окрики капо, порой — звуки ударов и выстрелы. Был уже слышен стук колес: значит, прибывает новый транспорт. Значит, скоро снова станет шумно. А потом… Главное — вовремя закрыть окна. А остальное ее почти не касается. Пока еще холодно, и воздух почти свеж. В первую ночь Хельга так и не смогла заснуть. Она не считала себя наивной, даже напротив, зачастую ожидала куда худшего, чем происходило в итоге. Есть такая порода людей: всю жизнь они боятся проблем и неприятностей, большая часть которых так никогда и не наступит. Но того, что ей предстояло увидеть, не способна была нарисовать даже ее мрачная фантазия. — Значит, вас тоже не предупредили? — удивилась встретившая ее женщина, ни звания, ни имени которой Хельга не могла вспомнить. — Что ж, пусть лучше ваша старшая расскажет вам обо всем. В тот день старшая была занята. Ей было не до проведения экскурсий для новенькой. Но увиденного было вполне достаточно для того, чтобы понять, куда забросила ее жизнь. Ну что ж, по крайней мере, она выиграла в эту причудливую лотерею, и находится по нужную сторону баррикады. Платформа быстро опустела. Вскоре Хельга впервые почувствовала этот запах… Запах, теперь ставший таким привычным, легко пропитывающий все вокруг. Ставший частью ее мира, ее жизни. Словно ставший частью ее. Шла третья неделя ее службы. Казалось, что прошло уже несколько месяцев. — Хельга, — услышав знакомый голос, девушка вскочила, едва не уронив стул. — Да, фрау Вольф! — Давай сегодня без этого? — вошедшая женщина неопределенно махнула ей рукой, после чего сняла плащ, и, достав из шкафа вешалку, принялась заботливо расправлять кожаные складки. — У меня для тебя плохие новости. Это, как ты знаешь, не первый транспорт сегодня. Но и не последний. Регистрация и сортировка вещей работают в три смены. И, говоря прямо, не справляются. Хельга обреченно вздохнула. Из сказанного она поняла две вещи: мало того, что им придется работать и ночью, но и крематории будут гореть всю ночь. А это значит, что и завтрашний день начнется с головной боли. — Фрау Вольф, ведь вы говорили, что у нас будут еще помощницы? — Комендант обещал найти еще двух, возможно даже трех, женщин. Не годится мне выходить в ночные смены. Но ты должна понимать, после того — последнее слово было особенно выделено женщиной, — случая… Это не будет просто. Хельга не ответила, лишь кивнула, отчасти в ответ на слова Вольф, отчасти — своим мыслям. Эта Вольф. Старшая надзирательница. Ее старшая. Почему она здесь? Не похоже, чтобы происходящее доставляло ей удовольствие, которое было порой заметно на лице главной надзирательницы. Впрочем, и особого сочувствия она не проявляет. В то время, как другие то и дело давали волю эмоциям, позоляя себе ударить кого-то из заключенных, Вольф ограничивалась приказами. Всю «грязную» работу за нее делали капо. Ей нравится наблюдать? Тогда это было бы заметно. Но в ее голубых глазах читалась скорее обреченность, чем азарт охотника, присущий другим. Не было похоже и на то, что Вольф получала удовольствие от свалившейся на нее власти. С Хельгой она держалась почти на равных, хотя и сохраняла дистанцию. Не дружба, но приятельское отношение, что вполне устраивало Хельгу. Вольф была вдовой. По слухам — унаследовала кое-что от мужа, да и государство не обижало вдов погибших на фронте военных. Фигура точеная, словно девичья, и это в почти сорок лет. Вряд ли у нее были дети. Значит, дело едва ли в деньгах… Фрау Вольф поправила непослушную прядь. В ее отдающих платиной волосах уже была заметна первая седина. — Ты следишь за мной? — она вопросительно подняла бровь, глядя на отражение Хельги в зеркале. Эта фраза как будто разбудила девушку. — Нет. Конечно нет! Я просто очень устала и задумалась. — Может, хочешь кофе? — старшая села напротив собеседницы, еле заметно улыбнувшись ей. Вряд ли улыбка была искренней. Это и не удивляло: здесь все носили маски. Дашь себе послабление — и, чего доброго, окажешься по другую сторону. — Зося, вроде бы, была где-то здесь, — Хельга кивнула. Кофе был бы как нельзя кстати. — Зося! Словно из-под земли возникла Зося. Ей было около двадцати, а на вид — и того меньше, как только селекцию прошла. Она была маленькой, хрупкой и темноволосой, однако же на ее одежде не было желтого теугольника. Лишь черный, ведь она попала в тюрьму, а после и в лагерь, за воровство. Сделав пару уточнений, Зося убежала за кофе для них. Она была немного смешной, и еще совсем маленькой. При всем желании у Хельги не получлось ее ненавидеть. Хельга: Недалеко от проволоки Хельга вновь заметила девочку со склада. Было не просто назвать ее женщиной, настолько маленькой она была. И как же нелепо, даже комично, смотрелась она в этом месте. Девушка снова, не отрываясь, смотрела на приговоренных детей. Как и в прошлый, и в позапрошлый раз. Это было настолько ождаемо, что Хельга не удивилась бы, если б эта картина нравилась девушке. Но в ее глазах читлось совсм иное: грусть, непонимание, и какая-то затаенная, глубоко личная боль. В этот раз Хельга поняла: девушка не может не смотреть. Не зная, что будет делать в следующий момент, Хельга подошла к незнакомке и молча встала рядом, так же глядя на малышей. Сердце учащенно забилось: их так много. И многие из них совсем не похожи на еврейских. У них светлые волосы, другие черты лица. Но… но почему тогда… — Невозможно отвести взгляд, правда? — Хельга невольно вздрогнула. Она хотела заговорить, но никак не ожидала, что незнакомка сама начнет разговор. — Да. Но и смотреть нет смысла, — Хельга осеклась, поняв, что ее слова можно понять по-разному, а уж их истинный смысл она не хотела бы открывать посторонним. — Можно на «ты»? — Конечно. Я Анна, — у нее был еще по-детски высокий голос. Впрочем, это соответствовало ее внешности. — Хельга. Так что же, фройляйн Анна, давно ты здесь? — Фрау Анна, — поправила новая знакомая, что ввело Хельгу в замешательство. Фрау? Эта малышка? Почему тогда она не дома, наслаждается первыми месяцами семейной жизни? — Две недели. Муж на фронте, а я, — Анна развела руками, не показывая вокруг, а будто извиняясь за то, что не может сказать больше. Было ясно: она уже успела понять, что об открытости придется забыть. — Неужели фрау? Значит, стоило поторопиться с детьми? Хотя, у вас, наверное, и времени-то не было… — Сколько мне по-твоему? — в миг Анна стала еще серьезнее. — Двадцать один. Максимум — двадцать три, — предположила Хельга, понимая, что ее собеседница никак не может быть младше восемнадцати, как это казалось на первый взгляд. — Тридцать. И материнство мне недоступно, — вот так сюрприз: «малышка» старше нее? И все же она была такой маленькой, что хотелось обнять ее, взять на руки и унести подальше от этого ада. Кто вообще додумался взять ее? Будут ли ее слушаться? Последняя же фраза, произнесенная еле слышно, была неожиданным откровением, подобным откровению с попутчиком, которого больше никогда не увидишь. Наверное, Анни нужно было кому-то сказать. Наверное, она тоже завидовала матерям этих детей. Завидовала, даже понимая, насколько это теперь глупо. Хлопнула дверь. Лязгнула щеколда. Подъехала машина с красным крестом, из нее вышел человек в костюме химзащиты. — Лучше уйдем, — прошептала Хельга, так и не решившая, что ответить на неожиданную откровенность. Это уже слишком. — Не нужно нам… — Не нужно, — подтвердила Анни, наконец-то отвернувшись. Они шли молча, и в полуденной тишине были невольно различимы и плач, и кашель… Которые очень скоро стихли. Анни выразительно взглянула на Хельгу и еле заметно кивнула, после чего развернулась, и, не говоря ни слова, ушла к складам. Такая маленькая, такая неуместная, такая, должно быть, все еще хорошая. Что будет с ней еще через неделю? Месяц? Год? Что будет с ними всеми через год? Хельга: С неба сыпалось нечто мерзкое, то, что еще нельзя было назвать снегом, но и дождем оно уже не было. Солнце выглянуло лишь на пару дней, отогрело промерзшую за долгую зиму землю, и то, что по какому-то недоразумению было принято называть улицами, превратилось в настоящее болото. Сегодня транспорта не ожидалось. Платформа была пуста. Команда Хельги была направлена на кухню, сегодня там дежурила и Анни. В ее команде была железная дисциплина, и Хельга спокойно оставила на нее и своих: Вольф снова была занята, и кому-то нужно было встретить новенькую. Десять, одинадцать, двенадцать… Женщина уже в третий раз пересекла платформу, отсчитывая свои шаги, но опять сбилась со счету. Да и не важно, сколько шагов в длину эта платформа, зато счет помогает занять мысли. Хоть немного отвлечься от происходящего. Оркестр не играл, и голоса женщин, занятых на «уборке», а, по сути, перетаскивающих грязь то в одну, то в другую, сторону, были слышны как нельзя хорошо. Грязь, слишком жидкая. стекала им под ноги, не желая формироваться в кучи. Женщины вновь сгребали ее… Заключенные не должны иметь свободного времени, иначе дисциплина падает. Поэтому их и занимают такими глупыми вещами. Двадцать один, двадцать два… Знает ли новенькая, куда она попадет? Кто она, друг или враг? Что, если она знает, куда едет? Если она уже служила где-то? Нет, вряд ли: тогда б ей дали должность повыше, а она начнет с низов. Сколько там было? Шаг, второй, третий… Наконец-то она увидела легковой автомобиль. Порой на станцию посылали и грузовики, но для женщин все же делалось исключение. Сердце учащенно забилось: женщина не знала, как вести себя с новенькой. Что сказать ей, о чем позволить догадаться? Успокоить, или дать понять, куда она попала? Главным разочарованием для Хельги стало то, что место ее работы не было и не будет исправительным учреждением. Надзирательница подошла к остановившемуся автомобилю, и, вытянувшись, словно на построении, приветствовала вышедшего шофера: — Хайль Гитлер! — Хайль, — повторил он приветствие, пусть и не настолько охотно. Он был старше по званию и по возрасту, на его лице уже была печать обреченности. — Вот, доставил вам коллегу, — водитель хотел было открыть дверь, но новенькая сделала это сама. Она вышла из машины и растерянно оглядывалась вокруг. Она уже переоделась в форму: скорее всего, успела пообщаться с комендантом. Форма ей категорически не подходила: девушка была полновата, невысокого роста, ее волосы, собранные лишь в маленький хвостик на затылке, так, что большая их часть оставалась распущенной, были длиной до талии. «Она не знала о крематориях» — поняла Хельга. Никто в здравом уме не распустит настолько длинные волосы там, где они могут пропитаться этим жутким запахом. «Они что, издеваются? Кого они опять прислали?» — мелькнуло в голове у Хельги, но, взяв себя в руки, она попыталась изобразить доброжелательность: — Приветствую. Я фрау Хельга Рихтер. Можете звать меня по имени, если хотите. Девушка покраснела, и, после небоьшой заминки, протянула ей руку: — Гретхен Майер. Да, лучше по имени. — Гретхен? Значит — Маргарита? — Хельгу удивило подобное панибратство. Наблюдавший за ними водитель картинно поклонился и, сев в автомобиль, дал по газам. Он торопился уехать в лучше место. Даже первый лагерь, пусть там и слышны выстрелы казней, был куда лучшим местом. — Нет, так и есть — Гретхен. Маме не нравилось полное имя, — оказалось, она может покраснеть еще сильнее. — Обычно меня зовут Грета. — Хорошо, Грета, — начала Хельга, подумав про себя, что мамина девочка — это последнее, чего бы она тут хотела видеть. — Идите за мной. Я вам здесь все покажу. Вам повезло: вы будете работать с командой, основная задача коротой — сортировка вещей. Вам придется набрать новую команду, но это даже к лучшему, — Хельга глубоко вдохнула. Ей пришось озвучить приговор, вынесенный руководством: оставшиеся без твердой руки команды совсем утратили дисциплину, и, чем исправлять их, куда легче будет набрать новых. Многие из тех, что сейчас таскал грязь, отдали бы все за работу под крышей. Грета: — Вам придется набрать новую команду, — проговорила Хельга. и сердце, и без того колотившееся на грани возможного, ушло в пятки. А что будет с теми, кто работает сейчас? Их расстреляют? Или просто переведут в лагерь? — Но это даже к лучшему, — нет, лучше пока не спрашивать. Она расскажет чуть позднее, наверняка расскажет. Хельга очень понравилась девушке: ее речь, выправка, резкие, но при этом красивые, черты лица одновременно внушали и страх, и доверие. Где-то в своих мечтах она видела себя именно такой, но зеркало упорно показывало совсем другую картину. Девушка решилась осмотреться. Неподалеку, за колючей проволокой, отощавшие, грязные женщины таскали на самодельных носилках землю и камни. Пока они несли набранное, половина содержимого носилок успевала расплескаться, смешавшись с дождем. — Почему они работают сейчас? Почему не подождать, хотя бы когда кончится дождь? — робко спросила Грета. — Привыкайте, фройляйн Грета, — Хельга жестом пригласила ее за собой. На миг Грете показалось, что женщина хотела коснуться ее плеча, но эта мысль почти сразу погасла в ее голове. Невозможно, чтобы такая красавица обратила внимание на простушку вроде Греты. Нет, они обычно держатся вместе. Грета снова взглянула на работавших женщин. Ей было немного жаль их: пусть они и заслужили наказания, но к чему работать бессмысленно? Как же грязно… Наверное, этот лагерь еще строится. Ведь в том лагере, где она была пол часа назад, было намного лучше. «Здравствуйте, мои родные Я не видела вас всего неделю, а уже безумно скучаю. Не представляю, как буду здесь, без вас. К моему возвращению малыши, наверное, вырастут так, что и не узнаю. Как у вас дела? Что нового, что старого? Добралась я хорошо. Встретили дружелюбно. Начальница, фрау Вольф, — одинокая вдова, с виду жесткая, но. вроде бы, не плохая. Коллега приняла меня хорошо. Представляете, нас даже расквартировали вместе! Надеюсь, мы сможем подружиться. Почти все время идет дождь. Я уже успела пару раз промокнуть, и. кажется, даже немного простыла. Но вы не волнуйтесь, если что, здесь есть медики. Возможно, я просто плохо реагирую на новый климат и новые порядки. Здесь ко многому придется привыкнуть, например, вставать приходится очень рано. Да, комната у меня неплохая. Меньше, чем у Хельги, но зато уютнее, и окна на восток. Оказывается, я зря переживала, что Хельга меня плохо примет. Она наоборот, рада соседке. Теперь можно разделить домашие хлопоты… Хотя, по секрету скажу, хозяйка из нее плохая. Но зато человек хороший. По вечрам. если остается время, мы можем по часу пить чай и болтать о чем-то, а когда я не могла уснуть — она принесла мне снотворное и сидела со мной, пока я не заснула. Фрау Вольф ее очень любит. Так что ничего страшного, что по дому она мне не поможет. В крайнем случае — можно попытаться выпросить слугу. Нам не положено по званию, но, говорят, есть те, у кого получалось. Вот так у меня дела. А как вы? Большой привет моей маленькой сестричке. И пусть поцелует от меня Фридл и Франца.» Хельга: Хельга вышла из барака, и, встав с подветренной стороны, закурила. Девушка ущипнула себя за щеку: у нее снова онемела половина лица. Это случалось все чаще. «Меня это не касается. У меня все в порядке» — мысленно повторила она, стараясь не смотреть в сторону лагеря. Здание регистрации, сортировку вещей, склады и кухню обслуживали женщины и, иногда, мужчины, вполне приличного вида. То, что они воруют продукты, было очевидно, но на это было принято закрывать глаза. А остальные… Нет, лучше не думать об этом. Неожиданно к ней подошла Анни. Надзирательницы приветствовали друг друга лишь кивком головы. Хельга, без слов понявшая, что произошло что-то «из ряда вон», молча протянула Анни сигарету и зажигалку, заметив при этом, что у той дрожат руки. Ходили слухи, что на складах поймали воровку, но подробностями Хельга не интересовалась. Быть может, Анни только что получила выволочку от главной, которой боялась даже Клара. В любом случае, об этом не стоило спрашивать. — Никогда не связывайся с Таубе, — еле слышно проговорила Анни, даже не глядя на собеседницу. — Никогда. Избей. Убей. Лично отправь в блок смерти. Но не связывайся, слышишь? — женщина закрыла глаза и наконец-то зажгла сигарету, словно вспомнив, что все еще держит ее в руках. Хельга коснулась плеча собеседницы и еле заметно кивнула ей. Слова были не уместны. Было не совсем ясно, как Анни относится к такому проявлению поддержки: Хельга ни разу не замечала, чтобы Анни сама обняла кого-то, или же взяла под руку. Но подобной инициативе женщина не противилась. В нескольких метрах от них Хельга заметила Грету. Новенькая на миг замерла, словно в нерешительности, посмотрела на них, но все же развернулась и ушла в противоположном направлении, нарочито ускоряя шаг. В другой раз Хельга окликнула бы ее: не дело сторониться новеньких, да и, если говорить честно, ей нравилась Грета, вечно «витающая в облаках»: Хельга так не умела, она была здесь и сейчас… И здесь и сейчас ей совсем не нравилось. Но ситуация была не подходящей для знакомства: Анни и так с трудом подпустила Хельгу. Поговаривали, что Анни вообще ни с кем не дружит: здесь у нее была сестра, и старшая надзирательница, прибывшая вместе с сестрами и знавшая их раньше, не скрывая, симпатизировала Анни, да и другие надзирательницы с радостью принимали ее, вот только сама девушка словно возвела стену между ней и остальными. Подумать только: ее чаще видели в обществе заключенных, чем в обществе коллег. Многих заключенных Анни знала по имени. Это было бы рисковано, не будь в ее команде железной дисциплины. Вот только воровка, похоже, была именно из ее команды. Хельга закурила вторую сигарету: ей не хотелось оставять Анни одну. Даже если она будет молчать, ее глаза скажут все за нее. Во взгляде этой малышки можно было прочитать все, что она чувствует. — По крайней мере, в ад мы вряд ли попадем, — Анни бросила окурок в грязь и поспешила затоптать его. — Неужели после смерти нас отправят сюда же? — Почему же нет? — Хельга проследила за собеседницей: с сигаретой она смотрелась комично, словно девочка, укравшая сигарету у папы. «Ей тридцать. Она не ребенок» — напомнила себе надзирательница, — Вполне, Анни. Вполне. В ином качестве. — Говорят, для этого совсем не обязательно умирать… Одна ошибка — и придется сменить форму. Женщины снова посмотрели в глаза друг другу: так они могли сказать то, что было запрещено произносить. И пусть так не узнаешь подробностей, зато и обмануть невозможно. Грета: Вечерело. На небе уже загорелись первые звезды. Грета подняла голову, нашла полную Луну и улыбнулась ей. День был не так уж и плох, хотя с утра и разожгли крематорий, но теперь уже воздух был чист. Происшествий не было, команда отработала неплохо, и, после построения, была отправлена отдыхать. Сегодня одна из женщин нашла простенькую губную гармошку, и Грета разрешила ей оставить инструмент себе. Она считала, что такие мелкие поблажки укрепят дисциплину даже лучше, чем приказы и наказания. Мама учила ее, что хорошее поведение надо поощрять неожиданно. Она покупала что-то хорошее для Фанни, но не сразу после правильного поступка, а позже, не приурачивая награду к чему-то. Это, вместе с неожиданными проверками оценок, шкафа и сумки все время держало ее в тонусе: очень просто навести порядок к пятнице, но ведь порядок должен быть всегда? Метод работал с детьми, но категорически не работал с животными, наверное, потому, сразу после смерти отца, семье пришлось отдать собаку. У фрау Вольф собака была. Большая черная овчарка по кличке Берта была ее верной спутницей, и, пожалуй, самым близким существом. Но сегодня Вольф вызвали к начальству, и Берта осталась Грете. Стоило выйти за территорию, огороженную проволокой, как Берта, до этого шедшая рядом, словно приклеенная, принялась носиться вокруг и вилять хвостом. Все еще прибывающая в хорошем настоении Грета подняла с земли палку и бросила собаке. Та с радостью принесла палку, положив под ноги девушке. Еще один бросок, по недоразумению — в сторону проволоки. Нет, обошлось. И вот, собака снова бежит к Грете. Девушка попробовала взять палку из пасти собаки, но Берта зарычала и дернула головой, словно предлагая поиграть. — Прикажите ей отдать, — Грета вздрогнула, услышав незнакомый мужской голос. — И пожалуйста, осторожнее с проволокой. Вы ведь знаете, что она под напряжением? Грета обернулась. В нескольких метрах от себя она увидела высокого, широкоплечего мужчину в форме. — Вы следили за мной? — Нет, я просто был на вышке и заметил вас, фройляйн. Ведь вы фройляйн, правда? — Какое ваше дело? — грубо ответила Грета, почувствовав, как снова краснеет. Да, она — фройляйн. Уже навсегда. Где взять мужа в ее 27, когда кругом полно молодых девушек? Но зачем напоминать ей об этом? — Ваше дело — следить за порядком с вышки, не так ли? Мужчина усмехнулся и сделал пару шагов к ней. В свете фонаря Грета заметила, что он был весьма красив. Правильные черты лица, светлые глаза, улыбка, несколько высокомерная, но так ему подходящая… — О нет, фройляйн. Я поднимался к другу. Я обычный надзиратель. Как, впрочем, и вы. Но я вижу, что я старше вас по званию… — А мы уже не на службе, — поспешно ответила Грета. — Грубо. Но вы правы, — надзиратель шутя поклонился ей. — И, раз уж мы не на службе, быть может, в качестве извинений, примете приглашение на вышку? Знаю, звучит странно, но уж больно красивы сегодня горы. — Простите, нам пора, — взяв собаку за ошейник, Грета удалилась, не оборачиваясь. Она точно знала, что мужчина смотрит ей вслед. «Здравствуй, милая Гретхен. Спасибо, что не забываешь нас. Дела у нас идут по прежнему. Дети растут, и требуют все больше внимания, а я не молодею, увы. Государство помогает нам, но, как ты должна понимать, этого мало на двоих детей. Нет, мы не жалуемся, ведь сейчас война, и все средства идут военным. Хорошо бы только справить платье для Эльфриды. Быть может, найдется что-то у скупщиков. Что о тебе, Гретхен: пора тебе повзросеть. Не в твои годы искать подруг. Твоя задача сейчас — заработать достаточно денег и, по возможности, завести знакомства. Мой тебе материнский совет: остерегайся этой Рихтер. Не зря она подсунула тебе снотворное. Чего доброго — захочет и подсидеть. Она не тот человек, который нужен тебе, Гретхен. Я чуть не забыла написать, что твоя сестра пошла в служанки. Ее приняли в богатый дом. К счастью, у них есть и другая прислуга, иначе бы все заботы о детях оказались на мне. Но зато получает она меньше, чем могла бы… Мне больно думать о том, куда завела нас жизнь. Лишь тебе, милая, и повезло выскочить. Целую. Обнимаю. Не забывай нас.» Хельга: Почти стемнело. Не понимая, для чего, Хельга вышла на лагерштрассе. больше всего на свете ей хотелось домой. Хотя бы в свою небольшую комнату, закрыть окно, забраться под одеяло, и сделать вид, что ничего этого нет. Что ей приснился дурной сон, а сейчас она проснется в своем доме, услышит, как за окном играют дети, поймет, что снова проспала почти до обеда, и тетя будет недовольна… Но она больше не в Мюнхене. Это Освенцим. Совсем маленький город недалеко от Кракова. Город, которому почти девятьсот лет… Но услышали о нем лишь сейчас. И теперь его навсегда запомнят таким. Хельга делала вид, что не замечает заключенных, которые, издалека завидев ее, торопились спрятаться в тени бараков. Им запрещено выходить, но они постоянно нарушают эти правила… Женщины, по слухам, даже чаще, чем мужчины. Хельга услышала сдавленный крик, скорее всхлип. Всей душой женщина хотела не заметить его, не услышать. Но что-то внутри, еще живое, человеческое, заставило ее свернуть. Она заметила движение у стены барака, прямо возле кучи тел… Должно быть, снова заминка, еще не вывезли… Заключенные часто снимали вещи с трупов. Нет, лучше не смотреть. Или… — Стой! — выкрикнула Хельга, выхватив пистолет. — Все нормально, фройляйн надзирательница, — услышала она мужской голос. — Можете продолжать свой путь. Хеьга невольно вздрогнула: мужчина. Мужчина без сопровождения. Она должна была приказать ему выйти на свет, спросить, по чьему приказу и для чего он находится здесь, но что-то заставило ее сделать шаг вперед. В темноту. К смердящим телам, по которым бегали крысы. Мужчина повернул голову к Хельге, все так же стоя к ней спиной. — Уходите, фройляйн. — Что вы делаете здесь, без сопровождения? Обернитесь, я приказываю! — ей не хватало воздуха. Пришлось вновь вдохнуть, вновь ощутить этот сладковатый запах разложения. — Вы, должно быть, новенькая, — он неловко повернулся к ней. Лишь корпусом. Лишь в пол оборота. Но этого было достаточно, чтобы увидеть, что он прикрывает ширинку… И заметить забившуюся в угол женщину, закрывшую лицо руками. На миг Хельге показалось, что она задыхается. Темнота. Боль в затылке. Воздуха не хватает… Сама не заметишь, как вдохнешь ртом… и… — Пошел прочь отсюда! — отчеканила Хельга, нервно сглотнув, что не избавило ее от подкотившего к горлу кома. — Убирайся, пока я не заявила об этом. Справившись с гульфиком, мужчина повернулся к ней и насмешливо оглядел надзирательницу. Он был старше и на вид, и по званию, на голову выше ее, широкоплеч и явно силен. Его взгляд оценивающе скользил по женщине, вмиг почувствовавшей себя маленькой и слабой. — И что ты скажешь? Что сочувствуешь заключенным? Что тебе жалко эту тварь? — Мне жалко тебя, твою семью, твоих друзей. Они не знают, что дружат с такой мразью. А сейчас убирайтесь, или я буду вынуждена написать рапорт, — проговорила она, с трудом сдерживая дрожь. Голова кружилась, лицо снова онемело, казалось, что еще немного — и она потеряет сознание. Упадет здесь, на этой грязной улице. — Как знаешь. Я запомню вас, фройляйн, — мужчина развернулся, и, не оглядываясь, пошел в сторону вышек. Хельга смотрела на женщину, прижавшуюся к стене. Она была такой грязной, худой, жалкой, даже противной. Заключенная испуганно подняла глаза, на ее щеках Хельга заметила дорожки от слез. Еле живое существо неопределенного возраста, но ее душа все еще была живой. — Вставай и иди со мной, — приказла надзирательница. Женщина поднялась, и, все еще пряча лицо, понуро побрела рядом с Хельгой. Сердце Хельги разрывалось: так хотелось сказать что-то ободряющее, посочувствовать, но это было недопустимо. Так же молча женщины вошли в канцелярию. Хельга закрыла за ними дверь, раз щелкнув замком, и, не включая свет, задернула шторы: — Садись, — шепнула она, глазами указав на стул. Заключеная послушно села. Пошарив по ящикам, Хельга нашла начатую пачку печенья и пару забытых бутербродов. — Вот, держи. Съешь здесь. Не стесняйся меня, я понимаю. Хельга не отрываясь смотрела на женщину, спешившую наесться, словно думающую, что надзирательница может передумать. Совсем отощавшая, запуганная, больная, как и большнство узниц Биркенау. Что он нашел в этой женщине, которая уже была ближе к смерти, чем к жизни? Словно опомнившись, Хельга подала заключенной стакан воды. Женщина вновь взглянула на нее. В ее взгляде странным образом смешались страх, благодарность и немой вопрос «за что мне это?». Хельга ободряюще улыбнулась ей и, придвинув стул, села за стол, напротив женщины: — Давно вы здесь? — спросила она как можно нейтральнее. — Год. Почти. — Вы умеете печатать на машинке? — Да. Я закончила курсы. — Значит, вы будете моим секретарем. Здесь вам будет лучше. — Да, фройляйн надзирательница. — Фрау, — поправила Хельга. — Вы не можете обращаться к надзирательницам иначе, как фрау. Они, впрочем, тоже… Как тебя зовут? — Магда, — произнесла она, словно давно не слышала своего имени. — Хорошо, Магда. Ты должна знать, что панибратство с заключенными запрещено. Я и так сделала уже многое. Завтра тебе надо посетить зауну и подобрать одежду. Здесь не особо голодно, если ты понимаешь, о чем я… Все будет хорошо. Больше тебя не тронут. — добавила она мягче, вновь заметив слезы. — Это уже случалось? — Магда отрицательно покачала головой. — Это хорошо. Я провожу тебя в барак. С завтрашнего дня приступишь к работе. — Да, фрау надзирательница. — Об обстоятельствах нашего знакомства лучше никому не знать. — Да, фрау надзирательница. Грета: Весеннее солнце, еще такое робкое, но уже теплое, наконец-то отвоевало место у туч. Как же не хватало солнца. Грета чувствовала себя замерзшей настолько, будто даже внутри у нее был лед, и безуспешно пыталась согреться. Забыть. Сегодня хороший день. Работа вне лагеря, всего лишь сбор хвороста. Хотелось закрыть глаза и раствориться в природе, шуме леса, пении птиц. Но ведь совсем рядом… Нет. Не думать об этом! Хельга, решившая составить ей компанию, сидела на упавшем дереве и читала какую-то книгу. Книга была не новая и на французском. Должно быть, нашла в Канаде. Несмотря на выходной, Хельга была в форме и хорошо причесана. По ней никак нельзя было сказать, что в ее комнате, да и в доме, порядка от нее не добиться, и Грете приходится делать многое за двоих. Мама всегда говорила: «Что в душе — то и в жилище, и на лице». У Греты везде был беспорядок. Везде. — Радуга, свежая листва, цветы… природа будто не хочет видеть… — проговорила она, чтобы привлечь внимание Хельги. — А ты не думала, что природе все равно? — Женщина подняла глаза от книги. — Быть может, люди ей вообще не нужны? — Хельга, зачем так жестоко? Я верю, что Бог… — Я давно поссорилась с богом, — перебила ее Хельга. — Нам говорят, что бог — наш отец. Посмотри вокруг. Разве отец поступит так? Гретхен села рядом с подругой: — Здесь ты разочаровалась в боге? — Нет. Если и есть там кто-то, то этот кто-то бросил меня намного раньше. — Старцы говорят, что бог не посылает испытаний, которые нам не под силу… — Не надо этого, — Хельга посмотрела ей в глаза. — Подумай сама: он посылает испытание, а прошедшим — дарует рай. Твое пребывание здесь — испытание? Здесь можно заслужить рай? Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Гретхен пришлось задуматься. Дома она не пропускала ни одной воскресной проповеди. и потому считала, что знает о боге если не все, то многое. Вот только ни один ее знакомый священник не был в лагере. — Я верю, что все мы на том месте, где должны быть. И если ты здесь — значит, так нужно, и лишь ты можешь сделать то, что предстоит тебе. И если выпало что-то на твою долю — значит, была причина… — Ты ведь совсем ничего не знаешь, — Хельга вновь открыла книгу, показывая, что продолжать разговор не намерена. Хельга: — В чем дело? Почему вы опоздали? — Хельга невольно вздрогнула. Прямо у ворот лагеря их встретила Хасе, надзирательница, не зря прозванная заключенными «смертью». И пусть, формально, Хасе была ей знакома: Хельга не раз видела ее с Анни, на построениях, или в обществе Мандель, лично они говорили впервые. — Это моя вина, фрау Хасе. Я не уследила за временем. Так же, к концу работы, одной заключенной стало плохо. Я приказала доставить ее в ревир, но понадобились носилки… Грета виновато отвела взгляд. — Остальные на месте? — Да, фрау Хасе, — Хельга завороженно смотрела на начальницу. Возможно ли: те же черты лица, тот же цвет глаз, но какие разные… Ведь Анни совсем другая. И это — родные сестры? — Сейчас посмотрим, что у нас здесь, — Хасе ощупала одну заключенную, у второй, совсем еще молодой полячки, она проверила лишь карманы, перед третьей надзирательница остановилась, и резким рывком сорвала с ее шеи цепочку. — А это что? Вам не положено ничего подобного! — звук пощечины заставил Хельгу вздрогнуть. В ушах зашумело, и женщине вдруг показалось, что она вот-вот потеряет сознание. — А вы что стоите? — удостоив Хельгу лишь взглядом, Хасе подошла к Гретхен. — Это, между прочим, ваша, а не моя, работа. Вам ясно? — Да, фрау Хасе, — прошептала Гретхен. — Передайте на склад, — Хасе отдала Гретхен цепочку с, как удалось разглядеть Хельге, маленьким крестом. — И займитесь командой. Рихтер, вы останьтесь. Секунды тянулись, словно минуты. Минуты были подобны часам. Хасе, скрестив руки на груди, стояла в нескольких шагах от нее и неотрывно смотрела на Хельгу. Освещенные вечерним солнцем, ее светлые волосы казались золотыми. Хельга поймала себя на мысли, что снова сравнивает сестер: Хасе кажется стройнее. Но она и выше сестры, к тому же, на ней туфли на высоком каблуке. Хасе ярче, но, может, дело в макияже? Анни тоже не забывает краситься, но лишь немного. И взгляд. Совсем другой, холодный, пронизывающий, взгляд удава на его жертву. — Рихтер, значит? — наконец-то проговорила она. — Ну и? Кто он? Это ведь был мужчина, верно? — Не понимаю, о чем вы, — Хельга отвела взгляд. А вот и сходство: по всей видимости, от Хасе тоже ничего не утаишь. — Не прикидывайтесь. Я видела, как вы сжались, когда я ударила эту тварь, — Хасе усмехнулась. — Даже не пытайтесь сказать, что вам просто ее жалко. Вашей подруге — да, а вы жалели себя. Итак, кто? — Хельга молчала. — Значит, не хотите говорить? Ваше право. Но лучше бы вам уяснить сразу: здесь ничего нельзя утаить. Вы меня поняли? — Да, фрау Хасе. — И еще кое-что, — Хасе сделала шаг к ней, так, что Хельга почувствовала пряный запах ее духов. — Узнаю, что вы ищете какой-то выгоды — пеняйте на себя. Попробуете навредить — устрою вам такое, что заключенным позавидуете. Вам ясно? — Я и не собиралась… — Значит, вам повезло, — женщина усмехнулась. — Можете идти. Я надеюсь, вы никому не скажете о нашем разговоре… Грета: Несмотря на свой законный выходной, Грета была на работе. Что делать дома, она не знала, а оставаться наедине с мыслями было неприятно и даже страшно. Девушка то и дело теребила концы своих волос, непривычно коротких. Вчера, трижды вымыв голову, она не смогла избавиться от въедливого, сладковатого запаха паленого мяса, который, кажется, невозможно было заглушить ничем, и, взяв ножницы, одним махом отрезала свою длинную косу. Гордость с самого детства, и единственное, что, по словам сестры, было в ней прекрасно. Обрезав косу, Грета села на пол и разрыдалась. Там ее и нашла Хельга. Грета была благодарна ей за этот вечер: Хельга не стала ни о чем спрашивать, лишь собрала ее волосы и уложила в верхний ящик комода, а после помогла ей с прической. Кто ж знал, что она и стричь умеет? — В новую жизнь — с новой прической, — напутствовала Хельга, глядя на свое творение. — Ты даже помолодела. — Только я не хочу этой новой жизни, — негромко ответила ей Грета, пропустив странный комплимент. — Я понимаю. Правда, понимаю, — Хельга мягко усадила ее на кушетку, и, неожиданно для собеседницы, села рядом, — ты можешь уйти. Это сложно, но вполне возможно. Но помни: если ты уйдешь — лучше не станет. Грета спрятала лицо в ладони и дала волю слезам. Ей хотелось сказать многое: то, что она ехала работать в тюрьму, исправительное учреждение. Она не знала, и, видит бог, не хотела знать ни о чем, что знает теперь. Ее приезд сюда разделил жизнь на «до» и «после». «До» она верила в победу, мирную жизнь, великую страну. «После» она перестала верить даже в то, что где-то в мире не звучат выстрелы. А там, в далеком тылу, ее считают лентяйкой… — Знаю, милая, знаю, — Хельга поглаживала ее по руке, — Это кризис. Это надо просто пережить. Здесь все через это проходят, — Грета вопросительно взглянула на коллегу: выходит — и она тоже? — Еще не раз будет хотеться сбежать, не видеть, не знать. Проблема в том, что мы уже все это видели и знаем… Вот и сегодня Хельга разбудила ее и настойчиво позвала с собой. Якобы ей нужна помощь. Да и новенькие должны прибыть. Вот только заняться было решительно нечем: команды справлялись, а находиться круглосуточно с ними рядом не было сил. Одно дело — безликий номер, другое — человек. У многих еще не потухли глаза. Кое-кто был не так уж истощен. И у абсолютного большинства — красные нашивки. Политические. Самые сложные, и в то же время самые невиновные… Там есть дежурные. Они разберутся. Сегодня не ее дежурство. Стук в дверь отвлек ее. Грета поспешила открыть, даже не подумав приказать это Магде. Она не могла привыкнуть к тому, что теперь у них есть секретарь. — Хайль Гитлер! — приветствовала Грета стоявшую за дверью фрау Вольф, и лишь после этого заметила двух молодых девушек чуть позади нее. Секундой позже Хельга повторила приветствие, Магда же лишь встала со своего места и растерянно смотрела на вошедших. — Принимайте, — Вольф наигранно улыбнулась. — Хелена Круспе и Алиса Брунер, ваши коллеги. Поначалу было бы неплохо не ставить их вместе: пусть освоятся. Фройляйн Хелена расквартирована с вами… Старшая говорила еще что-то, пока Грета рассматривала девушек. Обе красивые, стройные, совсем еще молодые. Хелена такая милая, хорошенькая, как кукла, а Алиса — словно сошла с обложки журнала… Выходит, Грета так и будет здесь старше всех, не считая Вольф. Форма украшала новеньких. Нет, не так: даже форма украшала их. На их фоне Грета чувствовала себя уродиной… Ленни: Вольф представила девушек коллегам. Ленни критически осмотрела их: «Что ж, неплохо: одна красивая, смелая, и явно главная. Вторая, похоже, вечная серая мышь». Красивая бегло осмотрела новеньких и что-то шепнула заключенной, та села на место и принялась стучать по клавишам машинки. Ведь говорили что им нельзя сидеть при надзирателях? Ленни поняла, что ей еще многое предстоит понять. — Приветствую. Я фрау Хельга Рихтер. Это — фройляйн Гретхен Майер. Пусть это вас не смущает, так и в паспорте, — Хельга постаралась изобразить дружелюбие, но Ленни готова была поспорить, что в душе ей хотелось бросить все поскорее. И уж точно не хотелось возиться с новичками. — Вы тоже вдова? — зачем-то спросила Алиса. — Нет, мой супруг на фронте, — сухо ответила Хельга. От ее дружелюбия в миг не осталось и следа. — Но ведь он приезжает к вам? — за несколько часов пути Ленни уяснила, что с Алисой не будет нормальной жизни. Но то, что она начнет вот так, с порога… Нет, это уж слишком. Тем более, Хельге не нравился разговор. — Нет. У меня своя работа, у него — своя, — раздраженно ответила Хельга, сев напротив заключенной и демонстративно погрузившись в журнал. Алиса растерянно смотрела на Ленни. Что правда? Она не понимает, что не так? — Гретхен, возьми фройляйн Круспе и покажи ей место работы, а после проводи домой, — приказала Вольф. — Фройляйн Брунер, вы со мной… Ленни с тревогой осмотрелась вокруг: — И много их тут? — Тут? Всего две команды. И будет еще две, твоя и Алисы. Надо организовать работу в три смены, если понадобится. — Нет. Я про лагерь. — Ах, это. Здесь тысяч пятнадцать-двадцать. Вообще около тридцати. Наверное. Новых привозят почти ежедневно. — А как тогда со старыми? Их переводят в другие лагеря? — Иногда и переводят, — уклончиво ответила Грета, в то время, как две надзирательницы, стоявшие поодаль и явно слушавшие их, удивленно взглянули на Ленни. Девушка поняла, что сказала глупость, но решительно не понимала, какую. — Вообще здесь целых три крематория. И в планах еще три. Я понятно изъясняюсь? Ленни замолчала. Неужели эта Гретхен права? Нет, она наверняка запугивает ее. Глупая шутка, не больше. — Держи, — неожиданно Гретхен протянула новенькой упаковку таблеток. Не задумываясь взяв их и прочитав название, Ленни поняла: это снотворное. Ей что, предлагают сразу отравиться? — Бери, нечего стесняться. Здесь без него никак не прожить. Особенно в первые недели. Постарайся не злоупотреблять, к ним быстро привыкаешь… Хельга: — Рассказывай, — Хельга вздрогнула, услышав голос старшей. — И помни, это приказ. — Что, фрау Вольф? — спросила Хельга, не оборачиваясь. Сигарета все еще тлела в ее руке. Она забыла о сигарете, как и о том, что ее могут увидеть. Жаль только, нельзя забыть, где находишься. И почему — тоже… не получится. — Все. Думаешь, я не заметила? Так что у тебя с мужем? — старшая обошла Хельгу и встала перед ней. Женщина стояла, опустив голову. Клара осторожно коснулась ее подбородка, заставив поднять голову и посмотреть на себя. — Говори, девочка, — добавила она, совсем не по-начальственному, — говори, я умею хранить тайны. — Я просто не хочу его видеть, — Хельга посмотрела на старшую, стараясь не встречаться с ней взглядами. — Почему же? Ведь он твой муж. Должно быть, ты любила его когда-то. Хельга задумчиво покрутила сигарету в пальцах и все же затянулась. Что сказать? О чем молчать? Зачем Кларе знать об этом? — Я никогда не любила, — сигаретный дым окутывал жещину, словно защищая ее. Дым сигареты. Почти без запаха, чем-то приятный. Не чета тому, другому дыму… — Однажды мне сказали, что я выйду за него, я и подчинилась. Клара вопросительно вскинула брови, словно спрашивая: «Неужели этого достаточо?»: — Меня воспитывала его мать. Мой дядя женился на ней, взял с ребенком. Вскоре и он оказался… с ребенком. Мои родители погибли, остался лишь дядя… Вот, так я и познакомилась с тем, кто стал мне мужем. Я нравилась ему, хотя он и был на пятнадцать лет старше. К моим шестнадцати он устал ждать. Тетя сказала, что больше не намеревается терпеть меня на своей шее… У меня… не было… выхода… Воздуха не хватало. Впервые говорить об этом. Честно. не скрываясь. Почему именно здесь, именно ей? Кто она? Всего лишь старшая. Но… — Что дальше? Он плохо с тобой обращался? — Хельга кивнула. — Он начал бить, да? — Да. И… не только. Однажды он ударил, а я не смогла ответить. Он ударил снова. С тех пор каждый вечер стал кошмаром. Он приходил домой не в настроении, заведенный кем-то, кого встретил днем, и давал мне пощечину, просто, чтобы сорвать злость. Если я смела возражать — я получала снова, — говорить стало на удивление легко. — После всего этого, если у него было желание, я должна была лечь с ним в постель, — женщина сжала кулаки. — Если я отказывала, даже если по объективным причинам… В конечном итоге он получал свое. Он говорил, что жена — его собственность, что может убить меня, если захочет. Мне было некуда идти, понимаете? — старшая кивнула, показывая, что не осуждает. — Я была счастлива, когда его отослали на фронт. Я почти была свободна, только тетя следила за мной. Она была уверена, что я буду изменять, чужим она говорила, что и детей нет потому, что я до замужества много гуляла, а не… — не сумев сдержать слезы, Хельга спртала лицо в ладонях. Лицо снова онемело, словно было обморожено. Клара встала с ней рядом, осторожно обняв подчиненную: — Значит, сюда ты сбежала от нее? — Хельга кивнула. — Неожиданное место для того, чтобы спрятаться от жестокости. — Здесь я свободна, — Хельга взглянула на нее. — Здесь я могу убить, если захочу… Только кем надо быть, чтобы захотеть? — Не знаю. Например, Таубе? Или Грезе. Некоторым это нравится, — Вольф осмотрелась вокруг, словно убеждаясь, что их никто не слышит. — Что до детей: быть может, проблема была и в нем? Врачи говорят, что по-настоящему бесплодны лишь те женщины, у которых нет матки, — посление слова словно обожгли девушку, но ответить и на это Хельга была не способна. — Что до мужа… Расскажи-ка мне о нем? Быть может, было что-то интересное? Где, например, его родной отец? Они не общались? Хельга на миг задумалась: что хочет эта Вольф? Наверняка она уже знает. Проверяют ли ее? Или правда хотят помочь? Но как? — Он в СССР, вроде бы. В детстве я о нем слышала, сейчас — ничего не знаю. — Коммунист? — Клара почти ликовала. — Нет, не был. И не обязательно он им стал. Быть может… — Не может. Коммунист — и точка. Скажи, ты уже отослала Магду? — Хельга кивнула. — Тогда, придется тебе самой сесть за машинку. Пошли, я продиктую, что ты должна написать. Это приказ! Грета: Девушка обессилено упала на кровать. Она не разделась, лишь сняла форменный китель: недопустимо помять его. Глядя в потолок, аккурато побеленый жильцами, которые, должно быть, окончили жизнь в лагере, Грета вспоминала все, что произошло с ней за эти месяцы. Думала ли она, что почти ежедневно будет видеть приговоренных к смерти? Думала ли, что очень скоро это перестанет трогать ее так, как это было в начале? Надо было раздеться, навести порядок перед сном, чтобы утром не тратить время, но где взять на это силы? Ненаписанное письмо второй день лежало на столе, дождаясь своего часа. Карандаши рассыпаны по столу. Там же — недочитанная книга. Еще месяц назад Грета со стыда сгорела бы, увидь кто ее стол в таком состоянии. С детства она привыкла жить в уюте, поддерживать который здесь становилось все сложнее… Девушка будто бы завидовала Хельге, способной сбросить одежду на пол, и уснуть, не переодеваясь, и даже не расчесавшись перед сном. Завидовала Ленни, который день не разобравшей чемоданы. Как можно думать о чистоте, когда за окном горят люди? И как не думать? А дома сестра и мама. Сестра устроилась служанкой. Гретхен тоже пыталась когда-то, но хозяева остались недовольны, и с тех пор ей припоминали этот случай… Очень и очень часто. В первые дни, еще только узнав о назначении, Грета гордилась собой. Она считала, что наконец победила сестру, наконец у нее выше должность, жалование… Она отдала бы все, чтобы стать слугой. Хотя домоводство ей и не особо давалось. Не раз приходилось, роняя слезы, переделывать, переваривать, переглаживать. В такие момент мама напоминала, что содержит троих… Но у всех торих была пенсия, которой с трудом, но хватило бы на жизнь… Последнего Гретхен ей никогда не говорила. «Здравствуйте, мои милые. Как вы? Здоровы ли? Моя небольшая простуда прошла так быстро, что я и испугаться не успела. Теперь уже тепло. Наконец-то я дождалась солнца! Видели бы вы, как здесь стало красиво! Всюду цветут цветы, всюду зелень. Здесь есть березовая роща, которую любят мои коллеги, и, признаться, теперь я понимаю их. Да, за это великолепие можно и потерпеть дождь! Детям понравились подарки? Надеюсь, платья будут впору. Девочки в этом возрасте такие капризные. Ты ничего не писала о Франце, поэтому я и выслала вещи немного на вырост. Извини, если не угадала. Тебе понравились духи? Надеюсь, что да. Приилагаю к письму фотографию. Догадываюсь, что вы ее уже рассмотрели! Это день рождения Лоры. Я и сама не поняла, как попала к ним, мы с ней почти не общаемся. А на фото я рядом с ней, словно подруга. Кстати, справа от меня — Хельга. Правда ведь, она красивая? С ней рядом Анни, они очень близки. Мне Анни тоже нравится, хорошо бы с ней подружиться. Лоре повезло меньше всех, она работает с командами на полях, бывает, мокнет под дождем. У Анни — склад и кухня. Не знаю, как она справляется с таким объемом цифр, но зато у нее свой кабинет. Кстати, сестра Анни метит в управление. Начальство ее ценит. А я, если честно, немного боюсь. Хорошо бы сблизиться с Анни, быть может, она замолвит за меня слово. Сама я при ее сестре и голову поднять не могу! Есть в ней что-то такое… особенное. «Красавица с характером злобного бульдога», как говорит о ней Лора. А у нас пополнение! Сразу две новенькие, совсем молоденькие. Их на фото нет, они приехали позже. Старшую зовут Ленни. Немного наивна, но умна, схватывает на лету. Алиса попроще, несколько безответственная, но боже мой, какая это красавица! Ленни живет с нами, с ней порой не просто. Вчера, например, она ругалась из-за волоса в ванной. А самое смешное то, что это был ее волос! Мне было обидно, а Хельга посмялась. Еще ее раздражает, что Хельга поздно ложится, или что может забыть чашку на столе. Я и не замечала, а Ленни замечает. У Хельги на все один ответ: «Здесь все равно лучше, чем в общежитии». Это так, нас всего трое… Хотя вдвоем было легче, но все же спасибо Вольф! Вроде все. Пишите почаще! Даже если не отвечаю. Тут, знаете ли, перебои с почтой. Люблю. Ваша Грета.»