Троеточие по фаренгейту.

Он смотрит сериалы о любви и читает книги о боли. Помешивает пальцем чай без сахара в белой кружке без принта и наслаждается звуком и видом, открывающимися из окна комнаты, и свежестью, веящей из приоткрытой форточки. Ему до безумия нравится мрак, особенно мрак синего цвета, у него худи тёмно-синее и глаза, а волосы рыжие, такие же, как шнурки на его белых кроссовках. У него на полках стоят Шекспир, Бодлер и Чак Паланик, не говоря уже о зарубежной классике или бестселлерах. «Вороновый цикл» его любимый. Любимый сериал - Французский Скам, особенно третий сезон. У него на кончиках пальцев память о Лунной сонате Бетховена и фортепиано в углу комнаты. На нотном стане неаккуратно выведенные ноты «До» и «Фа». И ему это нравится. У него по рабочему столу разбросаны бумаги с ручками и липкими закладками из магазина канцтоваров через дорогу, на гру́де хлама ноутбук, а с краю на столе неровная стопка из ещё непрочитанных книг. Чуя зовёт это "творческим беспорядком" и ни в какую не принимает "бардак". У него в душе творится что похуже. Разрухи отдельной маленькой вселенной в чужой душе покрылись нетонким слоем пыли, истлели разбросанные листы и ткани, которые могли нести в себе память о горьком прошлом. Теперь там пустырь. На дне лёгких оседает сигаретный дым, на дне души – остатки здравого смысла. В желудке растворяются таблетки успокоительного, и всё возвращается на круги своя. Осаму очень любил его смех. Чуя уже очень давно не смеялся. Осаму всегда любил озорные искорки в голубых глазах. Чуя ушёл бродить по заброшенной вселенной, где решил постичь смысл бытия своего и Дазая. Он там один. Там он разрушается с каждым днём чуточку больше, маленькими шажками приближаясь к безликому безумию. Осаму всегда любил его всего. Во всяком случае, он так говорил. Теперь любить некому. Чуе горько. Не из-за крепкого чая или противного растворимого кофе без сахара, нет. Ему ужасно тоскливо. Теперь никто не пишет, чтобы узнать, что он съел на завтрак, и не вваливается ночью в квартиру, которая даже не его, вусмерть пьяный и лепечущий несвязные признания. Или просто чтобы обнять. Чтобы согреть кого-то или чтобы согрели его. Чтобы было хоть чуточку легче. Теперь спасать некому. Каждый день Чуя выбирает два воспоминания о Дазае и считает, что помнит уж слишком много. Считает, что это вредит здоровью, потому что курит постоянно, чтобы удержать образ перед глазами. Это сложно, странно и непонятно, но так оно и есть. Он инсценировал свою смерть и ушёл из портовой мафии. (Дазай спас его, когда Чуя активировал Порчу. Он не может с ней справиться.) Они выжили. Но Дазай всё такой же идиот. У Чуи в кармане лоскут посеревшего бинта, уже рассыпающийся на свои составляющие. Он всё ещё пахнет хлоргексидином и дазаевскими ладонями. Или это он себя в этом убеждает. Без запаха Осаму он всё равно, что мертвец, лишившийся воздуха, потому что дышать противно. Без Осаму и жить-то противно, какой уж дышать. У Дазая на периферии сознания воспоминания о голубых глазах, тонких губах и мягких поцелуях. О рыжих спутанных локонах и чувствительных подушечках тонких недлинных пальцев с коротко остриженными ногтями. Он бы хотел помнить об этом как можно дольше. Или как можно скорее забыть, сделав вид, словно ничего не было. А потом упасть на колени при виде тусклых веснушек на переносице и взмолиться Господу, лишь бы только он все чувства у него в этот самый момент отнял и себе оставил, не вынуждая больше страдать. У них обоих в душе каждый день с треском ломается опора. Ведь опора - это они сами, и чёрт что сможет изменить этот факт. Это чёртова аксиома. Чёртов симбиоз. Чёртов животный инстинкт, которому они поддавались многие ночи назад. Это что-то сродни любви, но нечто глобальнее. Это то, что ещё никому не удалось испытать, кроме них. (Они оба хотели верить, что так оно и есть). Они оба были без ума друг от друга, остались без ума друг без друга и умерли в один день. Дрянной хэппи энд диснеевских мультиков. Дрянной бэд энд их взаимосуществования. Или даже взаиможизни. У них одно дыхание на двоих и сердца в унисон бьются. У них под кожей ползают чувства, а по венам имена друг друга. И это прекрасно. Потому что вместе. Потому что по-настоящему. Так было по-настоящему, не в каком-нибудь сладком и крепком сне, слишком реалистичном, чтобы, проснувшись в своей кровати, вновь во всем разочароваться. Так действительно было. Они смотрели жадно, раздевая взглядами, стискивали пальцами кожу до синяков и целовались до крови. Они отдавали самих себя на растерзание друг другу ради какой-то незримой цели, вкусили запретный плод и поплатились за это своими душами. Всего лишь оболочки, скитающиеся по собственным квартирам, погружающиеся во мрак даже при свете дня и совершенно не желающие покидать его. Им просто нужно было время, чтобы очнуться, но его у них совсем не осталось. Шаг в никуда сделан, все, пропасть, бесконечная, липкая, удушающая пустота, и каждый уже смирился. У Чуи между пальцев тлеет сигарета, в костре играет алыми языками с прошлым пламень, самообладание уже не трещит по швам, готовое предать своего хозяина и властителя. Уже все равно. Он пытается жить, сжигает фотографии и редкие письма, забывает номера телефонов и ночные разговоры, перестает просыпаться со жгучим ощущением чужих ладоней на своих плечах. Он обжигает окурками ладони, он не кричит и не надеется на что бы то ни было, не просит помощи ровно так же, как не оказывает ее сам. Он от Шекспира волочится на сломанных ногах до Бродского, не выходит из комнаты, не совершает ошибку, не живет в свое удовольствие, вообще не живет. Он вечерами играет Бетховена, по ночам смотрит сериалы, с утра собирает себя по кусочкам, чтобы выйти в новый день, надеясь, что неровные швы на душе не слишком заметны. Сколько лет было прожито, сколько сил было отдано, чтобы прийти в никуда? Чуя не считает дни, недели, месяцы, забывает про время и место и бытие, потому что жить невозможно, потому что давит-давит-давит безумно, к земле прижимает, заставляя преклонить голову пред своим убийцей. Экран ноутбука гаснет, душа все еще бродит где-то не здесь, собирает созвездия в небе голубых глаз, глядящих с фотографии, восстанавливает в памяти живые крошечные вселенные. У Осаму в глазах ничего не читается, да и нечему там быть, кроме отражения счастливого свежего лица с какой-то бесполезной дрянной фотокарточки. У него сердце все еще бьется с чужим в унисон, он все еще помнит обворожительную улыбку и поглаживания пальцев по вьющимся темным локонам. Он все еще читает себе в тишине сто второй шекспирский сонет, "Гимн красоте" Бодлера, все еще хранит в телефоне записи разговоров, смех и напрасные обещания. Он хочет верить, что в песочных часах, отмеряющих попытки их созидания, осталась хотя бы одна крупинка, за которую можно ухватиться, как за спасательный круг, чтобы появился хотя бы призрачный шанс, надежда на то, что все еще можно исправить. Чтобы песок, невзирая на законы гравитации, возвращался на свое место. Чтобы две потерянные разрушенные души вновь обрели себя и друг друга.