Последствия

Коленнопреклонная поза, нефритовое лицо, искаженное душевной печалью. Неискренняя улыбка померкла, когда Хуа Чэн увидел такого Его Высочества — неправдоподобно жалкого, такого, каким он действительно был восемьсот лет назад. Ци Жун сказочный идиот, раз полагал, что его злостная попытка причинить Се Ляню боль останется безответной. Спасти его от Лан Цяньцю — плевое дело, затолкать его в одно из подземелий Призрачного города — раз плюнуть. Хуа Чэн знал самые извращенные пытки, знал, как давить, как ломать, но какое дело «непревзойденному демону» до боли? Хуа Чэн хотел увидеть Ци Жуна униженным. Таким, каким Ци Жун столетиями видел Се Ляня. Даже не подставку для ног. Хуже. Хуже. — ТЫ БЛЯТЬ ТУПАЯ ОДНОГЛАЗАЯ ПСИНА… Ци Жун истошно орал на все сырые подвалы. Демоны смотрели на него с омерзением, не решаясь подойти — только кололи издали копьем, а особо прыткие задевали палицей, когда беснующийся пожиратель плоти наседал на зачарованные прутья решетки. — УРОДЕЦ, ДУМАЕШЬ, ЧТО СМОЖЕШЬ СОВЛАДАТЬ С МОИМ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВОМ? Хуа Чэн обернулся на стражников, необыкновенно притихших от редкого вида  градоначальника. Они увидели на лице Хуа Чэна что-то, что заставило их стремительно побледнеть, а после тихого «Вон!» они понеслись прочь с такой скоростью, что и не уследить. Двери пыточной открывались по одному желанию Собирателя цветов под кровавым дождем. Сам Ци Жун оказался распластанным на холодном земельном полу в одно мгновение ока — Хуа Чэн едва ли приложил усилие, чтобы Ци Жун упал. — СУКА… — Ты не подставка для ног, — прохладным голосом сказал Хуа Чэн. — Ты хуже. Секунда — и сухожилия на руках Лазурного фонаря в ночи перерезаны серебристым ятаганом, еще секунда — и верхние одежды вспороты сверху вниз, а на неестественно бледной коже расцветает алая полоска крови. Ци Жун вознамерился закричать со всей силы, но подавился хрипом: тупая боль в горле мешала ему вдохнуть и выдохнуть, а каждый невнятный звук сопровождался бульканием. Отродье даже среди демонов с ужасом поняло, что оно не способно ни пошевелиться, ни побраниться. Он хотел вылить на Хуа Чэна помои, втоптать своими незамысловатыми ругательствами в грязь, но истина была таковой, что Собиратель Цветов обездвижил его и лишил возможности поднять голос весьма жестоким, но не убийственным способом.  Кровь быстро перестала течь, а вот на регенерацию изорванных мышц нужно время. — Знаешь, чего ты достоин, маленький ублюдок? Ци Жун зло оскалился, но уязвлено замер, когда Хуа Чэн зашевелился: его руки неспешно порхали над собственной одеждой, раздевая хозяина. Хуа Чэн мог бы порвать всю ткань в один миг, мог по щелчку пальцев обнажиться, но намеренно тянул время. Давал Ци Жуну фору на осознание. И фору на страх. Лазурный фонарь в ночи заорал бы что есть мочи, истошно проклиная Хуа Чэна, но самое большее, что он мог себе позволить — это безвольно барахтаться в луже собственной крови и хрипеть бессвязные звуки. Собиратель Цветов под кровавым дождем одним рывком избавил ноги и таз Ци Жуна от остатков одежд. Красивое бледновато-зеленое тело соответствовало статусу Князя королевства Сяньлэ, но от человека там ничего не осталось — только холодная плоть. Хуа Чэн не нуждался в прелюдиях. А Ци Жун не испытывал любовной тяги ни к женщинам, ни к мужчинам. Когда Собиратель Цветов, размазав слюну по головке члена, приставил его к узкому входу, сокрытому из-за напряженных мышц таза, Ци Жун захрипел с удвоенной силой. Хуа Чэн плевал на безуспешные попытки сопротивления — он безжалостно толкнулся бедрами вперед, проникая членом на цунь в нераскрытую хризантему Лазурного Фонаря в ночи. Демон под Кровавым Дождем выгнулся дугой, лицо исказила маска ужаса. Еще чуть-чуть — и из темных глаз польются недостойные непревзойденного демона слезы. Хуа Чэн цокнул и толкнулся снова. Такой секс не приносил ему ровным счетом никакого удовольствия, он едва ли мог возбудиться от вида сломанного и униженного Ци Жуна. Лицо… лицо — да, лицо этого ублюдка напоминало чем-то прекрасный лик Его Высочество, но сходства были мимолетными, и если сломать Лазурному Фонарю в ночи пару скул и нос, то всякие одинаковые черты терялись. Ци Жун беззвучно трясся от медленных движений в своем измученном проходе. Его раздражала не боль — он негодовал и боялся того, что именно творит с ним бешеная одноглазая псина. Ци Жун при жизни был выродком августейших кровей, никто и близко не смел так к нему прикасаться, а Хуа Чэн не только лишил его девственности, но и сорвал хризантему в его саду. Очень, очень грубым способом. Лазурный фонарь в ночи сцепил зубы и закрыл глаза. Да, блять, это невероятно унизительно. Но еще унизительнее, если он растеряет остатки гордости (и гордыни) и расплачется впервые за восемьсот лет — да еще и перед Кровавым Дождем. Хуа Чэн умел делать больно. В его движениях не было ни капли нежности или любви, узкое колечко ануса Ци Жуна кровоточило от внутренних разрывов. Лазурный фонарь на свою беду зажимался и причинял себе еще больше неудобств, которых мог бы избежать. Горло зажило первым. — Перестань, — свистящим шепотом умолял он, — тупая ты собака, хватит. Хуа Чэн холодно улыбался. Он наклонился, делая угол проникновения до невозможности болезненным, склонился так, что его лицо оказалось аккурат напротив лица кузена Его Высочества. Покрасневшие глаза со страхом и гневом затравленно смотрели на лживую улыбку Хуа Чэна. Такой взгляд… почти как у Се Ляня. Хуа Чэн почти вышел из тела Ци Жуна. Лазурный фонарь едва перевел дыхание, когда Хуа Чэн врезался в него с новой силой — на этот раз резко, до упора. В глазах потемнело, Ци Жун вскрикнул, не в силах больше удерживать слезы унижения. Толчки Кровавого Дождя стали частыми, грубыми. Смазкой служила кровь, любое сопротивление не выдерживало напора непревзойденного демона. Когда Ци Жун обессилел кричать и брыкаться, только лежал, равнодушно-разбито считая расщелины на потолке, Хуа Чэн замедлился, а после и вовсе «лег» на Лазурного фонаря. Ци Жун с отвращением понял, что чужое семя заполняет его растраханный проход. Хуа Чэн вышел из него с тихим хлюпом. Лазурный фонарь неосознанно сжался, совсем как тогда, когда отец в пьяном бреду лупил его по голове. Белесая жидкость от телодвижений вытекла из колечка ануса и тонкой струей скатилась вниз по бедру на пол. — Куда интереснее, чем просто статуя, правда? Ци Жун беспомощно сжался сильнее. Его тело, словно тело смертного, задрожало от одолеваемых чувств и эмоций. — Поставить бы тебя такого на потеху демонам на главной площади — пусть каждый подойдет и воспользуется, как последней шлюхой. Это действительно честь для тебя, Лазурный фонарь в ночи. Один щелчок пальцев — и на Хуа Чэне новый наряд, куда лучше прежнего. А Ци Жуну ни встать, ни пошевелиться — конечности налились свинцом, голова, как чугун, отяжелела. Собиратель Цветов под Кровавым Дождем тихо удалился из темницы.