12

      Арсений с дребезжащим звуком опустил фарфоровую чашку на тёмно-коричневый лакированный деревянный стол. Перевёл усталый взгляд с мрачного вида дождливой опустошённой улицы на настенные старинные часы.       тик-так.       Маленькая часовая стрелка сдвинулась вправо до числа двенадцать. Полдень. Время собираться. Попов тяжело вздохнул и сделал пару шагов в направлении прихожей. Скрипнула половица. Остановился. Сегодня так не хочется к нему идти. Но идти нужно, обязательно нужно. Кто, если не он? Кто поможет, если не он? Арсений твёрдо знал ответ на этот вопрос — никто.       Накинул старое синее пальто, обулся и покинул квартиру. Только выйдя на улицу, понял, что забыл зонт. Не имеет значения.       Погода в который раз оставляла желать лучшего. Шлёпая новенькими блестящими чёрными туфлями по мостовой и выдыхая изо рта пар (всё же был уже ноябрь), Арсений впервые судорожно думал, что сказать по прибытии. Раньше он всегда был уверен, какими словами получится утешить. Но только не сейчас.       Не хотелось признавать, но, похоже, Попов и сам потерял веру в чудо. Это как со свечой: она горит, пока есть воск. Вот у Арсения тот самый воск закончился. Он больше не был уверен в положительном исходе вещей. Лечение шло полным ходом вот уже два с половиной года, но существенные сдвиги в сторону выздоровления наблюдались только в первые шесть месяцев. Дальше — меньше. В последнее время реабилитация как остановилась в мёртвой точке на середине, так и не изменялась в течение почти полутора лет.       Было по-настоящему (впервые в жизни) страшно просто смотреть на тело дорогого ему человека, раньше и без того худое, а теперь и вовсе болезненно исхудавшее и истерзанное болезнями, ментальными и физическими. Арсений до дрожи в коленках боялся потерять его. Боялся дня, когда ему позвонит сиделка и, печально вздохнув, скажет: «мёртв». Боялся просыпаться и осознавать, что в двенадцать не нужно никуда идти, не нужно больше никого навещать, потому что навещать некого.       Арсению чертовски повезло: война не тронула его, не оставила на нём ни единого отпечатка, кроме отпечатка себя самой. Попову часто говорили, что он после возвращения с фронта стал слишком серьёзен, а он попросту не мог иначе. Улыбка, казалось, навсегда исчезла с его прекрасного лица, когда он узнал, что Вторая мировая сделала с его самым близким человеком.       Пришёл. Так и не решил, что скажет. Арсений постучался и почти сразу же услышал торопливые шаги. Дверь порывисто распахнулась, и в проёме возникла молодая девушка с замученными глазами.       — Здравствуй, Оксана. — Попов постарался скрыть волнение, но предательская дрожь в охрипшем голосе с головой выдавала его.       — Ты сегодня позже обычного, — заметила она и впустила гостя в дом.       Арсений не нашёлся, как объясниться, и молча прошёл в зал.       — Не выходил три дня, а ночью опять кричал, — тихо добавила она, проводя мужчину до дальней комнаты.       Попов кивнул и, осторожно приоткрыв бежевую резную дверь, заглянул внутрь. В лицо дохнуло спёртым застоявшимся воздухом. Изъеденный молью небольшой ковёр цвета засохшего мха лишь подчёркивал общую унылую картину. В углу на кровати, сделанной лет сорок назад, за книгой спрятался человек-почти-живой-труп.       — Антон, можно? — Голос снова дрогнул при произнесении имени. — Это я.       Фолиант с шумом плюхнулся на рядом стоящий письменный стол, и Арсению открылось страдающе-радостное лицо друга.       — Арс? А мне сказали, что ты умер. — Шастун закашлялся.       Попов остолбенел. Что это значит? Кто сказал? А главное, когда? Ураганом влетел в комнату и, молниесно подскочив к постели, стал трясти товарища за плечи, с испугом вглядываясь в бледное лицо и мутные зелёные глаза.       — Шаст, ты чего? Что за ерунда? Я же здесь, живой и здоровый, ну вот кто тебе такое сказал?!       — Я уже и не помню, — Антон перехватил руки Арсения и крепко сжал запястья, доверительно и как бы по секрету шепча, — вчера мне позвонили и сказали об этом.       Арсений со страхом раскрыл глаза пошире и начал озираться, оглядывая раз в двадцатый, наверное, комнату.       Осознание пришло почти мгновенно. Трясущимися пальцами Попов стал осторожно поглаживать заросшее, бородатое лицо Антона, внутри сетуя на собственную беспомощность в такой неподходящий момент.       — Шаст... Мне так жаль...       — Почему? Всё ведь хорошо, ты в норме, — непонимающе проронил Антон.       — У тебя... Нет телефона... — медленно и очень тихо произнёс Арсений. — Шаст, ты всё придумал... Это болезнь, я знаю...       Антон моментально отпустил друга, оставив на его руках белые, быстро краснеющие следы, и, согнувшись, стал качаться туда-сюда, держась иссохшими длинными кистями за голову.       — Извини, это снова происходит. Я совсем не знаю, что делать дальше. Улучшений давно нет. Я не помню себя здоровым и полноценным. Я как старик, а мне всего двадцать восемь. Арс, я не справляюсь... Может, легче будет просто умереть? — Шастун умоляюще поднял взгляд на Попова. — Убей меня, Арс, прошу.       Вдруг Арсений всё понял. Чисто и так кристально, как никогда раньше не понимал.       — Послушай меня, ты устал, я знаю. Я тоже, поверь. Но, пока мы есть друг у друга, мы способны справиться с чем угодно. Ты же сильный, Шаст, ты пережил целую войну. Четыре года ада ради счастливого будущего под мирным небом. Два с половиной года всевозможных терапий и гор таблеток с микстурами. Неужели ты готов сдаться? Неужели у тебя нет людей, ради которых хочется бороться?       — Есть двое... — Антон вяло улыбнулся. — Оксана, потому что она меня очень поддерживает, и ты, потому что я тебя люблю..       Повисло молчание.

***

      Прошло полгода. Май. Погода стояла прекрасная. Да и в принципе настроение перешло из пассивных грусти и безразличия во что-то более жизнеутверждающее. Арсений по привычке пьёт чай у окна. Яркое весеннее солнце весело светит в глаза и так и подначивает выйти прогуляться на улицу.       Попов, негромко напевая какую-то старую песню, направляется в прихожую, попутно бросая быстрый взгляд на часы. Полдень. Раньше это было временем посещения больного друга, теперь это время свидания с Антоном. Любовь оказалась взаимной, и вот они уже вместе.       тик-так.       Звонок. Арсений, наполовину обувшийся, на одной ноге прыгает к телефонному аппарату. Снимает трубку и слышит взволнованное и сбивчивое:       — Арс, это Оксана, Антона сбила машина.       В голове перекати-поле. А дальше всё как в тумане. Попов не помнит, как пулей вылетел из квартиры, на ходу натягивая на ногу вторую туфлю. Не помнит, как нёсся по тротуарам, расталкивая и сбивая прохожих, после недовольно кричащих ему вслед. Не помнит, как выставлял руки перед автомобилями, чтобы их остановить, и десятки раз перебегал с одной стороны улицы на другую чуть ли не под колёсами. Помнит лишь металлический голос в голове, чеканивший долго и упорно: «мёртв».       Вскочил в парадную, метнулся в зал и застал рыдающую Окс у дивана с обмякшим телом. Первая пришедшая на ум мысль взбесившейся овчаркой сорвалась с пересохших губ:       — Где врачи?! — Арсений чуть ли не отбросил Суркову в дальнее кресло, а сам опустился на корточки рядом с Шастуном.       — Уже едут, — сквозь слёзы испуганно ответила девушка.       Антон слабо застонал.       Значит жив. Уже хорошо.       Спустя десять минут, показавшихся вечностью, в дом ввалились два приземистых невысоких врача. Осмотр оказался недолгим.       — У него сотрясение мозга, несколько закрытых переломов и вывих плеча. Нужно в больницу. Учитывая его предыдущие проблемы с головой, это может быть реально опасно. — Главный, которого звали Дмитрием, поправил очки и обратился к своему коллеге, — Серёга, нужны носилки.       В кресле всхлипнула Оксана.       — Он будет жить? — Арсений молился всего трижды: во время блокады Ленинграда, в день, когда узнал, что стало с Антоном после войны, и сейчас.       — Буду, — тихо, но неожиданно твёрдо послышался с дивана голос Шастуна. — Есть ради кого.