Аллергия

Юнги не нравится Чимин. Прям от слова «совсем». Ни чуточки. Он стоически игнорирует аксиому о том, что Чимина невозможно не любить, — ведь он милый, чудесный и вообще «рисовая булочка», — не проникаясь к младшему даже мизерной симпатией. С чего бы это вдруг? Он просто самовлюблённый, нахальный пиздюк. Под нос подсовываемые доказательства, высказанные аргументы, подтверждающие его якобы неравнодушие к младшему, Юнги злостно отрицает, не меняясь в лице, не ведя и бровью. Ложь, пиздёж и провокация. Всё, что есть между ними — это чёртов неловкий фансервис. Больше ни-че-го. Только то, что Юнги не нравится Чимин. И вообще, у Юнги из-за него сплошные проблемы. Из-за него лицо и шея красными пятнами покрываются. А ещё светобоязнь лютая — хочется поскорее убежать и закрыться в своей тёмной комнатке, с головой одеялом укрыться, подальше от Чимина и его слепящих улыбок. Ещё давление скачет, от чего голова кружится и ведёт, словно на крохотной лодочке в шторм. И даже запах его такой, что в носу нещадно щекочет, грозя «порадовать» фанатов бахромой из соплей. Эти странные симптомы будто бы меняют привычное «ничего» на стрёмное «аллергия на Пак Чимина». И уже с новой силой Юнги не нравится Чимин. Чимин, в отличие от Юнги, чувствует себя прекрасно. Можно сказать, превосходно. В принципе, как и все остальные мемберы. Шумят, смеются, горло дерут. Намджун пытается петь, и под аккомпанемент смеха Джина звучит ещё ужаснее. Пиво в себя вливают, не жалея, топочут и дрыгаются. Хосок обучает младших новому «танцу», и лучше бы мир этого не видел. Мир, может, и не видит, зато видит, страшно сожалея, Юнги. Глаза закатываются сами собой. Что ж. По всеобщему мнению, победы надо с размахом отмечать, особенно если без вездесущих камер. Но честное, блять, слово, ребят! Что за цирк с конями? Такими темпами вы всю общагу разнесёте! Юнги лишь молча кривит лицо, отрекается мысленно от собратьев, про себя твердя: «я вас не знаю, идите нахер», но не осмеливаясь своим недовольством портить атмосферу. Только отпустите, пожалуйста, домой. Но он ведь и так дома… Какая ирония… На этом празднике жизни он чувствует себя откровенно лишним. Тэхён, гогочущий басисто прямо над ухом, усиливает это чувство во сто крат. Нестерпимо хочется кого-нибудь ударить. Себя, например. Потому что не вписывается со своим нежеланием пить, вопить и плясать в это — веселье? — бесево. Никто ведь не виноват, что у одного конкретного Мин Юнги сегодня не лётное состояние. Хотя, кое-кого всегда можно обвинить… А потом внезапно становится ещё хуже. Музыка переключается резко, заливает комнату энергичным потоком. Юнги различает ободряющие возгласы и зачем-то поднимает глаза от телефона. Жалеет мгновенно. Но отвернуться уже не выходит. Он тупо наблюдает, как Чимин вертится в такт музыке, то голову запрокинет, то бедром вызывающе поведёт, то грудь ладонями огладит, то облизнётся и глянет нахально. Так, как он умеет, и даже хлеще. Все ликуют. Хохочут заливисто. Свистят одобряюще. Только Юнги не до смеха. Он, прослеживая плавные точные движения, оглядывает с головы до ног этот изворотливый «горячий пирожок», и нервно сглатывает, едва не поперхнувшись слюной. У Юнги кожа горит, словно обожжённая, ярко выдавая так и просящийся на щёки румянец. Он подскакивает с кресла кузнечиком, едва не сбивая с ног Джина, и улепётывает с невиданной доселе скоростью, сверкая пятками.

***

Чимину нравится Юнги. Весь из себя овер дохера наикрутейший хён, фанатская мечта и живое воплощение свэга. Но это только одна сторона медали. Юнги, конечно, старше и сообразительнее, но эмоциональное развитие как у перманентного подростка — вечный переходный возраст, когда не знаешь, пошлют тебя на три весёлых с ускоряющим поджопником или соизволят по головке погладить и предложат леденец. Хён, конечно, тот ещё брюзга и ворчун, но полученная от него похвала — словно Дар небес — явление очень редкое и задевающее за живое. Вот и Чимина однажды задело. Зацепило. Насквозь прошило. Милым голосом, тёплой улыбкой, дружелюбной манерой разговора и неожиданными объятиями. Был Чимин — и нет Чимина. С тех самых пор Чимину нравится Юнги. Однако, это было так давно, что как будто бы не правда. После этого Юнги Чимина сторонился как заразы какой-то. Тщательно, постоянно. До сих пор. Даже когда Чимин чувствует на себе чей-то взор, обернувшись, не встречается глазами. Только Юнги с ним так поступает. А если вдруг даже встречаются — на короткое мгновение, а после старший с вожделенным любопытством заигрывает с полом. Чимину это кажется подозрительным. И немножко обидным — ещё бы, когда тебя на паркет променяли! А ещё это любопытно. Потому Чимин сам атакует Юнги постоянными внимательными взглядами, едва граничащими с пристальным разглядыванием. И тогда Чимин неожиданно для себя замечает кое-что поистине… удивительное. Распаляющее интерес. Приковывающее внимание, очаровывающее, будоражащее воображение. Чимину нравится Юнги, но теперь это ощущается иначе. Чимин намеренно провоцирует старшего. Пытается, по крайней мере. С завидным упорством, как и всегда, когда он не на шутку увлекается в достижении цели. Но чаще всего попытки тщетны. Привычная маска хладнокровности и безразличия так редко даёт необходимую трещину, что приходится идти едва ли не на крайние меры. Но Чимин считает, что цель оправдывает средства. И пробует снова. Он беспечно хохочет над шуткой Джина и подвывает вслед за Намджуном. Он дрыгается под наставничеством Хосока, получая рьяную похвалу. Во всеобщем веселье он чувствует себя как рыба в воде — плещется резво, серебрясь чешуйками, — всем на радость. В противовес, для Юнги в состоянии «не в настроении» их шумные сборища кажутся невыносимыми. Как если бы рака-отшельника пришлёпнуло прибойной волной об острые, неотёсанные, раскалённые на солнце камни, и пришлось так лежать до подрумянивания корочки. Незаметно Чимин краем глаза оценивает жертву старшего и ликует внутренне, что он всё ещё тут, всё ещё терпит. У Чимина есть рисковый, но хитрый план. Пора приступать к исполнению. Тэхён игриво отдаёт честь и спьяну переключает песню немного невпопад. Музыка меняется неожиданно, но Чимин ориентируется моментально. Ловит ритм, сию секунду вливаясь в звучание. Он выкладывается в своём маленьком представлении с душой и азартом. А когда убеждается, что нужная пара глаз прикована к нему, полностью отдаётся своему замысловатому танцу. Он не подбирает движений, которые исполняет со всей присущей ему страстью, ведь умелое тело реагирует уже практически на автомате; не вслушивается в голоса вокруг и пока не думает о последствиях, которых очень, очень-очень хочется. И так уж выходит, что чрезмерно увлекается и опоминается слишком поздно. Объект не обнаруживается на нужном месте. Что ж, Чимин потерял, Чимин идёт искать. Точнее, бежит, тут же прытким козликом срываясь с места и едва не шлёпаясь на пол навзничь, запутавшись в проводах аппаратуры. Он окидывает взглядом пустой коридор, спешно заглядывает в ванную и в кухню. Застывает у двери в комнату, прислушиваясь на мгновение сперва к радостным воплям, доносящимся из зала, после — к расшалившемуся сердцу, и, наконец, концентрирует всё внимание на тишине за дверью. Проворачивает ручку. Удивляется, что не заперто, и сам исправляет эту оплошность старшего, с расплывающейся на губах ухмылкой защёлкивая замок изнутри. — Кто?.. — тревожится Юнги, реагируя на включившийся свет, и приподнимает голову с подушки. — Сокджин? — Лучше, хён, — отзывается Чимин, юрко занимая краешек кровати. Несмотря на исполненный хмурого недовольства взгляд Юнги, Чимин улыбается широко и солнечно, трепеща ресницами. Юнги не рад и даже возмущён, что активно проецирует на своё лицо, но Чимина таким не возьмёшь и не испугаешь. Юнги не нравится Чимин. Чимину нравится Юнги. Они оба щедро делятся этим в короткой словесной перепалке, когда Юнги требует от Чимина немедля выметаться, а тот парирует, что ему и здесь прекрасно сидится, и предпочитает остаться. А потом, когда Юнги сообщает, что предпочтения Чимина вертел на интересном месте и шлёт его туда же, тот решает подтвердить или опровергнуть достоверность этой информации, заодно и убедительно продемонстрировав свою заинтересованность. И всё летит к ебеням со скоростью света. Чимин мягко, но ощутимо накрывает пах Юнги ладонью сквозь одеяло. Повисает настолько плотная, гнетущая тишина, что из неё можно вырезать Кумамонов. — Твоя рука заблудилась, — Юнги пытается пресечь поползновения с каменным лицом. Но выходит неубедительно, ведь оба понимают, что в штанах у него не запрятан банан. — Разве? — искренне удивляется Чимин, но смешок не удерживает. — Она как раз там, куда ты меня только что послал. Юнги нервно мельтешит глазами по комнате, выискивая пути отступления. Можно сигануть в окно. Будет очень больно, конечно, и труднообъяснимо. Можно заехать Чимину пяткой в нос, чтобы не наглел. Будет отрадно Юнги, больно Чимину, и так же труднообъяснимо. Можно… Юнги не успевает найти идеальный вариант, потому что спотыкается о взгляд Чимина, инстинктивно сглатывая и краснея ещё сильнее. О да! Чимин ждал этого весь вечер, усердно старался, подстрекая Юнги, и наконец-то он может вблизи насладиться видом наливающихся румянцем скул. — Ты чего задумал?.. — ошарашенно бормочет Юнги, инстинктивно отползая к спинке кровати, пятками сминая одеяло, когда Чимин неосознанно облизывает свои пухлые губы. Вкупе со взглядом потемневших глаз, зрелище не для слабонервных. — Ничего особенного, — блестящие от слюны губы растягиваются в премилой улыбке, — просто хочу кое-что проверить. Глаза Юнги красноречиво вопрошают: «что именно?», но Чимин лишь жмурится довольно, как объевшийся сметаны сытый кот. Он подвигается ближе и вновь несильно давит ладонью на пах, заставляя от неожиданности рвано выдохнуть, и сам свистяще вдыхает сквозь зубы, явно наслаждаясь реакцией. «Интересно, как на этой коже будет смотреться что-то поярче румянца?» Эта мысль не оставляет Чимина в покое уже давненько. Хочется уже в конце концов утолить свой интерес, так похожий на животный голод, тщательно разузнав всё от первого лица. И сейчас главное Юнги не спугнуть, а то решится отбиваться, и ничего хорошего, а тем более приятного, из этого не получится. Но и медлить не стоит, ведь это же Юнги, и… Юнги тем временем, вдоволь налюбовавшись пиздецки хитрющей физиономией Чимина, решает всё-таки совершить побег. Хотя бы для того, чтобы потом не пришлось выслушивать жалобный скулёж, целиком и полностью состоящий из «прости-прости-прости, Юнги-хён!», словно заевшая пластинка, когда на Чимина с утра снизойдёт трезвость и тяжкое осознание проступка. Старший уверен, что так и будет. И резко рыпается в сторону. Вот только поздно замечает на своей щиколотке чужую цепкую ладонь, и лишь неловко плюхается носом в покрывало. Не понаслышке Чимин знает, сколь редко удаётся лицезреть, как Юнги-хёны валяются кверху филейной частью. Возможность такая же редкая, как… Ну, не до этого сейчас, просто ну очень-очень редкая! Потому Чимин не преминает этой чудесной возможностью, тут же седлая его. И фиксирует ступнями голени Юнги после первого же меткого пинка, пришедшегося пяткой по пояснице. Пятки у Юнги сегодня невероятно предприимчивые, не правда ли? — Тише, тише, хён, чш-ш-ш, — шепчет Чимин, выдыхая на ухо, и придавливает предплечья Юнги ладонями, обездвиживая. Тот ёрзает резво, пытаясь спихнуть с себя чужое тело, но силы явно неравны. Это как кузнечика томиком Толстого придавить: рыпайся, не рыпайся — всё без шансов. — Аж ты ж, мелкий ублю… Слово встаёт поперёк горла внушительным комом — стараниями одного усердного Пак Чимина, подобравшего идеальное время для того, чтобы проехаться промежностью по ягодицам Юнги, имитируя толчок. Чимин почему-то более чем уверен, что после таких манипуляций у Юнги слом мировоззрения, катарсис, кризис личности и желание убивать смешались в одном гремучем коктейле, в котором вместе вишенки плавает его — Чимина — дурная головушка. Ну и пусть. Ради такого Юнги, каким он иногда не по своей воле становится, и умереть не жалко. Даже самым страшным образом. Вот бы на личико только взглянуть… но так разъярённого Юнги не удержишь точно. Чимин жмётся грудью к его спине, вдыхая природный, усиленный сейчас потом, запах. Одного вдоха мало, в нём хочется задохнуться. Юнги же молчит. Пыхтит натужно, на шее венка в приступе корчится, зубы нещадно губы полосуют до припухлости. А кончики ушей, так ярко контрастирующие с белыми прядями, — пунцовые… От такого вида рассудок Чимина шлёт всё нахер, пишет заявление на бессрочный отпуск и отправляется в пешее эротическое. Чимин — теперь свободный от мук совести — хочет того же. Но всё-таки кое-что согласовать с Юнги необходимо. Чимин же не эгоист и не мучитель какой. — Хён, а давай ты не будешь сопротивляться, и я сделаю нам приятно, м? — с надеждой предлагает он таким задорным голосом, будто не околонасильственные действия оправдывает, а просит погладить котёнка. Кстати, о котятах… — А давай ты пойдёшь на… — Юнги звучно клацает челюстями, едва не прикусывая острый язык, очень вовремя вспомнив, что у Чимина сейчас какой-то сраный пунктик на буквальное понимание слов. Один раз он это уже продемонстрировал. Что мешает повторить? — Что-что? — звучит над ухом откровенно издевательски. — Я готов выслушать предложения. Как ты предпочитаешь и чего тебе хочется? — Физиономию твою бесячую забыть хочу, — огрызается старший и вновь ёрзает, пытаясь вырваться. — Ты ведь и так на меня сейчас не смотришь, хён… А так хочется… — Чимин раздосадованно вздыхает, утыкается лбом меж лопаток и ещё добрую минуту щекочет горячим дыханием кожу под тканью. Кажется, он зашёл в тупик. Уже ведь развёл Юнги на эмоции, пора бы отступить, но… Что же это? Жадность? Хочется ещё… Как ни странно, Юнги вовсе затихает. Чимин даже ненароком думает, что он уснул. Ситуация, конечно, не совсем располагает, но справедливо отметить, что Юнги за день устал и лежит на кровати. В принципе… мог. — Хён… — зовёт Чимин надрывно, — прошу тебя… Позволь мне, всего раз… один раз… — несколько беспорядочных поцелуев оседают на тонкой коже шеи и плеча, оголившегося в горловине растянутой футболки. У Чимина сердце просится сбежать через горло от такой вопиющей несправедливости — вот он, Юнги, прямо здесь, только руку протяни, а взять нельзя. Губы, коснувшиеся наконец желанной кожи, жжёт и саднит нещадно. В голове мысли испуганно бьются о череп, как мушки, накрытые стаканом, и от этого пульс в висках шумит, а думать отвратительно тяжко. Чимин и представить себе не мог, что с Юнги будет так… — Трахнуть меня хочешь? — скрипит снизу старший, изо всех сил пытаясь вывернуть голову так, чтобы стрельнуть в младшего взглядом насмерть. — Один раз — не пидарас? — Нет! Что ты, хён, нет! — искренне возмущается Чимин, даже хватку ослабляя. — Ты не прав! — Да неужели? — зло отзывается Юнги. — Правда, Юнги-хён, — Чимин вздыхает глубоко. — Я даже не возбуждён. В доказательство своих слов, он соскальзывает правой ладонью по предплечью, сжимая в пальцах тонкое запястье, которое, приподнявшись с задницы Юнги, красноречиво прижимает ладонью к паху. Юнги едва удерживается от соблазна сжать эти развратные бубенчики в кулаке, но осекается — там у Чимина в самом деле тишь да гладь. Вы не подумайте, Юнги Чимину очень даже нравится, но в мыслях у него сейчас совсем иные потребности доминируют, да и стресс какой, потому и… — А что ж тебе надо? — раздумчиво интересуется старший, когда ладонь опускается вновь на одеяло, но её не отпускают. Нервно моргнув, Чимин было рот приоткрывает, чтобы поделиться своими постыдными желаниями, но признаться, что хочет хёну сделать «кусь»… хм… Былая решимость поугасла. Ой, блин, ситуация слишком тупая и неловкая, что хуже стать уже не сможет (но это не точно), так что дерзай, Пак Чимин, держим за тебя кулачки! — Засос, — скромно шепчет он. — Щас уебу! — пытаясь вновь брыкаться, зверски рычит Юнги. Понимает не сразу, что «щас» в его нынешнем положении — сложновыполнимо. Надо было чаще топтаться в качалке, чтобы не чувствовать себя сейчас таким задохликом. — Хорошо, — неожиданно для него соглашается Чимин. Юнги даже не сразу понимает сказанное и замирает, прислушиваясь. Специально для него уже более твёрдым голосом повторяют: — Хорошо, хён. Можешь ударить по лицу, только не очень сильно, чтобы ссадина за неделю прошла. И побить меня можешь, я не буду сопротивляться, честно, — он шумно сглатывает. — Скажу, что упал. Сам. На что только не пойдёшь, чтобы полобызать тельце любимого хёна… Юнги думает, кровожадно ухмыляясь уголком губ, что вот она — мстя ужасная и беспощадная, за все годы его мучений и тихой неприязни! Надавать зазнавшемуся сопляку по смазливым щщам, отвести душу, так сказать, и жить не тужить, тексты агрессивные сочинять, никак на мальчишку более не реагируя. Пёрфект! — Валяй, — отплёвывается согласием Юнги, пытаясь смиренно расслабиться. Что ему от одного засоса станется? Ощущая его податливость, Чимин сглатывает шумно — слюнки так и текут, — губы облизывает. Не контролирует даже, как ведёт ладонями, оглаживая, но вместе с тем слегка царапая отросшими ноготками от ослабевших предплечий до запястий. Юнги совсем незаметно для Чимина слегка дрожит. Чимин просто продолжает. Он склоняется ниже, несдержанным выдохом опаляя позвонки — волоски на затылке встают по стойке «смирно» — и губами мягко, даже не целует, лишь касается кожи. От этого невесомого контакта, прочувствованного до самых нейронов, у Юнги внутренний эмоциональный перегруз. И цветные искры из глаз, когда Чимин сперва всасывает нежную кожу губами, а после неистово впивается зубами у основания шеи и удерживает сомкнутыми несколько мгновений, смакуя. Ещё после этого у Юнги глаза от странного удовольствия закатываются, тело мелко дрожит, выгибаясь, в паху сладкой негой наливается и губы размыкаются в немом стоне. Нехотя оторвавшись, Чимин подхватывает под тяжело вздымающуюся грудь размякшее и вместе с тем донельзя напряжённое тело. Отстраняется немного и оглядывает свою работу, облизываясь, удовлетворённо пыхтит — как паровозик, который смог. Но состояние Юнги, буквально трясущегося в его руках, пугает, сбивая изрядную долю ощущаемого наслаждения. — Юнги-хён! Больно? В чём дело? Двигаться можешь?! — в замешательстве Чимин ловко переворачивает Юнги, хватает его лицо в дрожащие ладони и очевидно паникует. Старший мычит сдавленно, когда по его недвусмысленно выпуклой промежности проходятся бедром. И это замечает Чимин. Охреневает знатно. Ошарашенно пялится. — Хён? — шепчет он, вытягивая шею, чтобы заглянуть в лицо. И оно такое… Такое. Блять. Насыщенно. Краснющее. Чимин забывает, как нужно дышать. Видит, как под ногами разверзается бездонная пропасть. Ощущает, как щекочут внутренности расшалившиеся бабочки. Распаляется таким желанием, что в центре Земли прохладнее. И благополучно кончается как человек. И вот теперь скажи, Пак Чимин, что у тебя на хёна не стоит. Он уже в следующую секунду отчаянно и даже как-то трогательно жмётся к покрасневшим от покусывания, безумно манящим губам в сладком, ласковом поцелуе. На деле, он лишь собирает губами и кончиком языка капельки крови, совсем не намереваясь вторгаться. Да и ответа не следует, поэтому Чимин отстраняется, облизываясь. Оглядывает распластавшееся под ним тело с глубоким, колющим в груди и застревающим в горле вздохом, и сам вспыхивает ярким огоньком в тон волос. Чувствуя, как в пресловутой пятке бьётся загнанно сердце, Юнги едва вспоминает, что дышать жизненно необходимо. Он с трудом и титаническим усилием осознаёт творящийся вокруг, при чём именно с ним — пиздец. Он смотрит на горящее лицо мальчишки перед ним и не может сопоставить то, что видит и то, что тот только что делал. А от Чимина, между прочим, почти что и не пахнет алкоголем… Значит, свалить всё на пьяные выходки неразумного младшего — не вариант. — Хён, я… Я… — Чимин сглатывает так громко, что это, вероятно, слышит его мама в Пусане. А всё почему? Потому что так уж сошлись планеты, что у обоих стоит. И Чимин думает, что правильно будет рьяно и со всей искренностью начать извиняться за свои мерзкие наклонности, но ему совсем не жаль. Нисколько. Он запасся на всю свою жизнь памятным материалом, на который можно бессовестно дрочить. Правда, после такого жизнь его, наверняка, будет очень короткой. И ему очень-преочень неудобно перед Юнги-хёном, которого он буквально боготворит… Так, блять, кто пустил сюда стыд? Уйди, сука, не порть всю малину! Резво, как ужаленный в жопку — а ведь это достояние фандома, нужно беречь, — он подрывается с места и с внушительным грохотом бахается — на жопку? — на пол. Задница, пусть и смягчает падение, но всё же отзывается болью. Скорее всего, будет синяк. Что ж, как говорится, любишь наставить, люби и на себе носить. Другой вопрос — как так получилось? И задавшись им, Чимин обнаруживает на своём запястье обожаемые тонкие пальцы Юнги, взглядом если не испепеляющего, то прожигающего. — Нет, уж… хуюшки… — рваный выдох. — Неси, блять, ответственность. Чимин думает, что в мире есть три вещи, на которые можно смотреть вечно: как течёт огонь, как горит вода и как, неистово краснея, матерится Мин Юнги. — Прекращай пялиться и иди сюда, — виновник ступора Чимина тянет его за запястье, и тот послушно, словно под звуки дудочки Крысолова, вскарабкивается обратно на постель. Юнги одаривает его недовольным взглядом, кивком указывая на причинное место. Чимин стыдливо прячет ладошкой половину лица, сквозь пальцы одним глазком оглядывая выпирающую ширинку, и слышит смешок. — Ну, — подгоняет его глухой хриплый голос, — что, сдулся? Если планируешь смущаться, как девственница, пиздуй на кухню орехи колоть. И это заявление Чимина абсолютно неожиданно отрезвляет. Он смотрит на Юнги тем самым своим взглядом и хищно ухмыляется. А после плавным движением языка слизывает ухмылку, полностью переменяясь в лице. Как по щелчку, за доли секунды. И резко подхватывает Юнги под коленями, переворачивая лицом вниз. — Ты сам напросился, хён, — Чимин пристраивается сзади, вжимаясь в ягодицы, и шепчет на ухо развязно: — Потом не жалуйся, что пришлось подо мной стонать. — Пошёл ты… — старший, насколько может, выворачивает голову, чтобы краем глаза зацепить его взглядом, и Чимин услужливо наклоняется в поле его зрения. Юнги ухмыляется уголком губ и цедит сквозь зубы: — в задницу. Столь торжественные приглашения не выписывают витиеватыми буквами на золочёной бумаге с изящными вензелями, а грубым охрипшим голосом кидают в лицо оппоненту, как перчатку, которой в давние времена вызывали на дуэль. Что ж, Чимин принимает вызов. Он поддевает Юнги под живот, помогая подняться на колени, и ловкими пальчиками расстёгивает сперва пуговку на хёновых джинсах, а после и ширинку. Намеренно корябая ноготками кожу, оставляя длинные красные полосы на бёдрах, он стягивает грубую ткань до колен и позволяет Юнги поочерёдно переступить через штанины. Джинсы улетают на пол — остужаться. (Автор падает ещё глубже перед предстоящим, но не остывает ни-хре-на) Вид на упругие, слегка выпяченные половинки обдаёт Чимина волной нежности с брызгами умиления и ебучим тайфуном развратных, очень хорошо нехороших мыслей и желаний. Всё это разом даёт под дых, выбивая ошмётки воздуха из лёгких, а вкалывающее на износ сердечко заходится отбойным молотком. При чём, на «экране» совсем не отражается, как жёстко коротит всю «системную начинку». Морда кирпичом, как у любимого хёна. Понахватался. Ладонь Чимина калёным железом опускается на прохладную кожу поясницы, задирая футболку, невольно вынуждая Юнги прогнуться и задрожать от контраста температур. Следуя выше, пальцы неспешно очерчивают одними кончиками засос-укус, ярко побагровевший и едва не молящий Чимина о компании. — Я тебя щас сам выебу, — угрожающе рычит Юнги, прерывая трепетное наслаждение Чимина. И тому это оказывается не по вкусу. Звонкий шлепок с размаху приходится на левую ягодицу, и Юнги тихонько скулит, самолично вцепляясь зубами в своё запястье. На коже остаются неглубокие бороздки, к которым всего мгновение тянутся паутинки слюны. Кажется, кому-то по нраву правила игры… Чимин облизывает губы и мягко оглаживает насыщенно-розовый след от своей ладони, прежде чем осторожно припасть к нему губами и коротко лизнуть. Ответная дрожь распаляет воображение. Левая рука скользит вдоль по резинке боксёров, дразня, а после пальцами едва ощутимо оглаживает промежность сквозь ткань белья, не надавливая. И за этой обманчивой лаской Чимин прячет второй, накладывающийся на первый, шлепок. Юнги вскрикивает, утыкаясь лицом в подушку. Колени разъезжаются, ещё и Чимин придавливает сверху надменным смешком. — Я не стану тебя умолять… — сипит старший, приподнявшись на локтях. — Тише, хён, — Чимин нежно ведёт ладонью вдоль позвоночника, проскальзывает по шее и хватает Юнги под горлом, едва сдавливая. Чувствует, как дёргается кадык. Поцелуи тёплыми отпечатками приходятся на лопатки, плечо, шею, побагровевший укус на ней, за ушком. И он насмешливо шепчет: — Этого и не нужно. Пока. Спросите Юнги, с какого, кхм, он позволяет Чимину всё это, и он ответит… спросите, что полегче. Ему невмоготу думать. Ни о своей странной и очень яркой реакции на Чимина, ни о его заскоках, ни о возможных последствиях всего этого безобразия. На самом деле, хоть Юнги и пугает до чёртиков этот мелкий демон, он отчего-то уверен, что Чимин ему не навредит. Интуиция, блять. А ещё, возможно, дело всё же в том, что именно он вытворяет. Юнги как-то неправильно приятно от этого, он словно бы заглядывает в «кроличью нору», не видя её дна, и ему банально любопытно, что же дальше… Вранье в чистом виде. Юнги сейчас настолько ведёт от Чимина, что он себя в своих стремлениях даже не оправдывает. Всё очень странно. Определённо. Но, честно признаться, Юнги на это откровенно похуй. Лететь — так со свистом! Казалось бы, бельё исчезает, как по мановению волшебной палочки — вжух! — и нету. Но тут облом, всё как у нормальных людей, со стягиванием труселей и оголением причинных мест. Фух, с этим разобрались. Продолжим. В двухсоттысячный раз за вечер облизнувши свои распрекрасные губы, Чимин, как и намеревался ранее, исполняет одну из своих категорически пошленьких задумочек. Юнги вовсе не ждёт такого подвоха — он уже откровенно заебался ждать хоть чего-то и кусает губы, мысленно раскладывая Чимина во всех позах Камасутры и выдумывая на ходу парочку новых безумно оскорбительных выражений, которыми он осыплет мелкого засранца по окончании этой пытки. Сейчас не рискнёт. Жопец от уже содеянного подгорает неистово. И Чимин — мысли читает или просто очень хороший мальчик — с этим в очередной раз очень «помогает». Когда ладони резко раздвигают ягодицы, скользкий от слюны, горячий и длинный язык щедро проходится от мошонки до ануса. И… — Бля-ять… — вытягивает Юнги, порываясь вновь всем телом осесть на покрывало. — Дай мне уже кончить, злоебучий садист! …язык проскальзывает внутрь. Дабы перевести дух, припомним, что нашего очаровательного Чимина люто будоражит именно вид Юнги, а не сам факт соития. Потому он так нечеловечески жесток с любимым хёном, которому к этому только предстоит привыкнуть. Сочтём это карой ему за то, что так долго откровенно динамил чувства Чимина, загоняясь со своими собственными, и пожелаем ему терпения. Юнги, файтин! Однако, вернёмся к нашим баранам Юнминам. Наконец, пустив энергию в нужное русло, пока Юнги приходит в себя от недавнего «сюрприза», Чимин оживлённо шурует в прикроватной тумбочке на предмет того, чем может заменить — не поверите — смазку. Этим «чем-то» оказывается флакончик кокосового масла, и Чимин надеется, что он правильно ранее загуглил варианты замены смазки «на всякий случай». На этот же случай у Чимина есть презервативы. Умница, золотой человек и вообще не отвлекайся, не мучь мне хёна. Струйка масла интимно льётся на промежность, немного стекая ниже по члену, и Чимин с томностью и мягким поглаживанием другой рукой по животу, покусывая кожу на пояснице, наконец, вводит палец в сжатую дырочку фаланга за фалангой. Юнги подаёт голос особенно хрипло, а потом тихонько выстанывает, ведь долгожданное касание приходится на перенапряжённый член, взятый в кольцо пальцев. Успешно отвлекаясь, Юнги не замечает второго пальца. Делать такое с Юнги — всё равно что совать пальцы в розетку. Если не убьёт, то пришибёт точно. Он, кстати, собирался же… Но, кажется, планы поменялись? Или уже? Раз уж Юнги позволяет вытворять с собой такое, то, вестимо, Чимин уже мёртв и находится в Раю. А тут можно поизгаляться напоследок, что ли… Чимина завораживает вид белоснежной худой спины, выгибающейся на каждое движение, из-за чего сильнее выпирают позвонки, натягивая тонкую кожу. Она как холст перед художником, и лишь одна яркая капля на нём влечёт добавить яркости полотну. Безвкусно аляпистым его тоже не хочется делать, и Чимин надеется удержать себя, не перестаравшись. Он целует нежно, засасывает кожу вожделенно, прикусывает едва ли не грубо… Возбуждается так, что стоит колом и просится в тепло и узость податливого тела. Тело, впрочем, натерпевшись за эту ночь, ничуть не против. Тогда и наступает «момент икс». Чимин облагораживает член изделием и готовится морально, на всякий случай предупреждая Юнги о своих намерениях, на что получает в ответ лишь раздражённое: «Разродился, наконец-то» и пяткой в бедро. Чимин пристраивается сзади, приобнимая Юнги под животом, и входит медленно, надрывно выдыхая. Юнги под ним заметно напрягается, почти не дыша, и расслабляется немного лишь тогда, когда Чимин замирает, войдя полностью. Младший оглаживает ладонью плоский живот, пальцами очерчивает тонкий шрам, оставшийся после операции, над правой тазовой косточкой, и её обводит по кругу. Носом утыкается в загривок, вдыхая глубоко, грудью прижимаясь к им же облюбованной спине старшего. Несколько первых толчков кажутся обоим немного болезненными. Об этом трещит стиснутое в кулаках Юнги покрывало и скрипят сомкнутые зубы Чимина. — Хён, расслабься, — едва слышный шёпот опаляет покрасневшее ушко. — Юнги-хён, ты такой красивый… боже… — За… завались… Сдавленное сопение понемногу сменяется рваными выдохами, а после и вовсе тихими стонами — Чимина. Но вскоре и Юнги вскрикивает громко и протяжно — из общего шума, доносящегося из зала, выбивается в ответ особо чёткий, хрипло-визглявый вопль Намджуна. Но им обоим до него нет дела, когда Юнги вдыхает рвано и мучительно поскуливает, запрокидывая голову. — Хён? Хён! Что такое?! — Чимин замирает с перепугу. — Ана-блять-филактический шок, — шипит Юнги, понемногу придя в себя после нахлынувшей волны ощущений. — Что ты паникуешь постоянно? Проморгавшись, младший смотрит недоумевающе, как дрожат ресницы и облизываются губы. Юнги затылком видит его круглые глаза и буквально слышит тот скрип, с которым в голове Чимина шевелятся извилины, пока он пытается осмыслить услышанное. — Я не совсем понима… — Да блять! Нашёл время, чтобы думать! — старший почти рычит, учащённо дыша сквозь сомкнутые зубы. — Займись тем, что лучше получается. — О… Так у меня хорошо получается? — усмехается Чимин облегчённо, закусывая губу, но тут же вскрикивает. На этот раз сквозь вздох ухмыляется Юнги, секундой ранее поведший бёдрами. — Блять, хён, какой же ты… Хочу укусить… Позволь… — Просто продолжай уже… Получив всё же зелёный свет, Чимин на эмоциях толкается глубоко и одновременно смыкает зубы на плече. Дернувшись, Юнги мычит натужно в подушку, и всё его тело мелко трясёт. И, кажется, только сейчас до замутнённого желанием рассудка Чимина доходит, что же он тут уже во второй раз подряд натворил. От этого тормоза сносит решительно и подчистую. Несколько медленных толчков, каждый сопровождающийся хриплым постаныванием Юнги, отлепившегося от намокшей наволочки, сменяются всё ещё неторопливыми, но более уверенными и размеренными. Танцевальные навыки Чимина служат этому великолепным подспорьем. Юнги подтверждает это шумными выдохами с шипением и хныканьем, срывающимся на короткие высокие полустоны. Звучит как ласкающая слух музыка, не зря же он композитор. Чимин, правда, не ставил целью взять Юнги, это вышло случайно, само собой. Но сейчас он откровенно наслаждался процессом, щемящей в глубине души близостью и несравненной податливостью прекрасного тела под ним. Хотелось плакать от переполняющего счастья, стонать от в дрожь бросающего удовольствия и касаться, касаться, касаться бесконечно. Нежно и трепетно. Грубо и болезненно. Сладко и убийственно. Пока тело наливается и в какой-то момент переполняется томительной негой. До кончиков пальцев ощущая стремительно близящуюся развязку, Чимин с немалым удовлетворением отмечает, что не один наслаждается процессом, и уже почти отдаваясь во власть захлёстывающей с головой эйфории, одаривает плоть Юнги несдержанным вниманием. Выстанывая и кончая, он добивается того же и от старшего, после всё же позволяя ему, задыхающемуся и утомлённому, осесть на покрывало. А ведь просто хотел хёна немного «разукрасить»…

***

— Ох, Чимин-и… — хрипит Юнги, ослабевшей рукой нащупывая макушку младшего. — Ты, оказывается, тоже умеешь отправлять в Гонконг… Промахнувшись салфеткой мимо пятнышка спермы, Чимин лишь согласно угукает и густо краснеет всем собой. У него уже прекратил своё действие режим «выебу», а у Юнги ещё не включился режим «въебу», посему они могут просто насладиться теплом разморенных тел друг друга, а со всеми нюансами отношений разобраться позже. И кончив, и теперь покончив с последствиями этого, Чимин послушно опускается на подушку, увлекая Юнги в объятия, и слышит его умиротворённое мурчание, плавно переходящее в сопение. Чимин же от обилия впечатлений ещё долго не может уснуть. Он думает, что ради такого Юнги — чувственного и ласкового, подпускающего ближе, не выказывающего своё недовольство по поводу и без, он не прочь стараться как сегодня. Но вскоре старший отворачивается и откатывается немного в сторону, сворачиваясь калачиком, и Чимин понимает, что его ещё надо будет какое-то время приручать и приучать к близости. А потом включает ночник. Осторожно приспуская край одеяла, Чимин любовно оглядывает оставленные им метки, расцветшие на тонкой светлой коже. Просвечивающие сквозь неё извилистые голубоватые венки — словно вьющиеся стебли, а налившиеся вишнёвым засосы и пурпурные с налётом василькового укусы — невиданные цветки и бутоны. Чимин ощущает, как подкатывает и бьёт по живому эстетический оргазм. Юнги несомненно добавит, когда своими светлыми очами внимательно разглядит всё это — великолепие и безобразие. А сейчас ещё пока можно насладиться видом.

***

Доброе утро таковым не является и наступает в полдень. Птички за окном не поют, ведь ещё вчера ночью, сжав в перьях яйца, взяли крылья в лапы и свалили подальше от этих буйных крикунов. Намджун с невиданным усердием полощет каким-то — волшебным зельем? — настоем охрипшее, до скрипов несмазанной двери, горло. Джин скептически наблюдает за этим процессом, одной рукой ловко шуруя лопаткой в сковороде, а второй удерживая глаз открытым. Хосок перемежает смех зевками, старательно втирая мазь в проступившие после вчерашних диких танцулек синяки. Чонгук с Тэхёном ещё на свет божий не являлись. — Это от синяков? — всем своим видом показывая заинтересованность и удивительную бодрость, свойственную по утрам только ему, Чимин нависает над Хоби. — А ещё есть? Уже полчаса как имеющий статус «пропал без вести», Юнги, всё это время проторчавший в ванной — и шёпотом кроющий Чимина всеми известными ему ругательствами на трёх языках и двух диалектах, потому что, сука, жжётся! — пришаркивает нетвёрдой походкой на кухню, по подбородок завернувшись в свитер. Старшие тактично на него не смотрят, каждый занятый своим делом. Чимин же этого не делает по причине «посмотрю — покраснею, покраснею — спалюсь». Но как всегда найдётся умник, который влезет со своими пятью копейками не в своё дело. Им оказывается любимый, наглый макнэ, который не Чимин. — Хён, а это у тебя чего? — любопытствует Чонгук, только войдя в кухню и бесцеремонно тыкая пальцем в: — Странное пятнышко, комар укусил? Непроизвольно сжав кулаки, вовсе не оттого, что комары по природе своей маленькие, Чимин смотрит на него испепеляюще и ставит в мозгу пометочку «надавать мелкому по рукам», потому что, блять, не трожь чужое, даже если оно в засосах по макушку! Но вдруг встречается с игривым взглядом Юнги и едва не палит всю контору своей безумно счастливой улыбкой, так и рвущейся расплыться на покусанных губах. Потому что Юнги фыркает и говорит: — Аллергия. (А потом Юнги всё же въебал Чимину. Но это уже совсем другая история.)