Хладная патока

      Как странно. Даже во время поцелуев с ней, в мысли лезет совсем не она. Пунцовые, до крови искусанные губы, хищный и до ужаса хладный взгляд серебристых очей. Он бы с радостью отдал душу только за то, чтобы избавиться от этих воспоминаний. Обманчиво сладких, словно свежий мёд, но пронзающих сердце жалом. Норману кажется, будто в его голове поселился целый пчелиный рой.       Вот пчела-матка, а вот её верные ребятишки, что так трудолюбиво ворошат пыльцу его воспоминаний. С помощью собранной пыльцы будут построены соты. Соты надежд. Ох Боже, нет! Кто-то опустошил все соты, не оставив от них ровным счётом НИЧЕГО. Ни крупинки. Внутри сот теперь витает неуютная и давящая тишина, лишь изредка нарушаемая беспокойным жужжанием пчёлки-матки. Она тоже чувствует приближающуюся кончину.       Туман размышлений развевают лёгшие на плечи горячие ладошки Эммы. ― Норман… У тебя всё хорошо? ― терпкий, словно имбирный чай голос разливается по ушным перепонкам, вызывая неприятный звон. Пчёлы бушуют. ― Д…Да, ― парень пытался всем своим видом показать, что у него всё хорошо, но слегка дрогнувший голос подсказывал, что это наглая ложь. Выдавил из себя лёгкую улыбку, заглянув собеседнице прямо в глаза, ― просто задумался. ― О чём же ты задумался, милый Норман? ― О том, насколько ты красива, Эмма. Как прекрасен твой характер и как мила ты душе моей. Сребровласый поднялся с кресла, ставя бокал вина на ближайшую поверхность, коей оказалась прикроватная тумбочка. Он молча утыкается ей в ключицу, ощущая, как жар разливается по телу Эммы. Пахнет в точности как он. Разум снова дурманят картины из прошлого, треклятый звон в ушах даже не думает стихать. Но Норман скроет это. Он отгородит Эмму от своих проблем, неистово рвущих его сущность на куски. Потому что Норман сильный. ― Ах, спасибо. Я думаю, что мне уже пора идти. Поздний час, сам понимаешь. Да и завтра много дел… Эмма смущена, её уши пылают алым пламенем, а от тела идёт жар. Речь путана, словно клубок ниток. Норман её понимает, ведь сам когда-то тоже испытывал такое рядом с ним. ― Действительно, ты права, милая Эмма. В таком случае, я сопровожу тебя до дома, к тому же… ― его речь прерывают, не дав договорить. ― Нет, не стоит! ― голос делается тише, его обладательница корит себя за излишнюю эмоциональность, ― я сама дойду, не волнуйся обо мне. Уж пару кварталов я способна пройти, не вляпавшись в неприятности. Эмма издаёт тихий смешок, расплываясь в счастливой улыбке. Норман и сам не понял, как уже закрывал за ней входную дверь, оттирая от своей щеки следы её помады. Ему противно. Сколько бы Норман не пытался уловить в Эмме хоть капельку того, что привлекало его в нём, почти всё было тщетно. А ведь на это ушли дни, месяцы. Неделями он терпел её присутствие в своём доме, что стало так раздражать Нормана после его ухода. Рядом с ней жужжание в голове нарастало, руки сводило судорогой, а призывы тошноты приходилось скрывать легендой о вымышленных пятнах на одежде, которые срочно необходимо отмыть. Эмма в шутку даже начала звать его Свинкой, что ещё сильнее выводило парня из себя. Он терпел её лишь по одной причине.       Запах. Её запах сводил синеглазого с ума. Он был… невообразим. Сочетание аромата свежих роз и мёда дурманило голову, нежной патокой проникало в мозг, ютясь в его закромах. Аромат её тела был совсем как у него. В точности копировал его запах, разве что… Не хватало той морозной свежести, что сейчас острыми клинками воспоминаний вспарывает брюхо Нормана, заставляя жалеть о жалких попытках вернуть давно утраченное.       Вы… Нет, ты. Именно ты. Ты веришь в загробную жизнь? В то, что после смерти нас ожидает то, о чём мы так мечтали в жизни? Веришь ли ты, что после смерти все мы попадем в страну грёз? Веришь ведь?.. А Норман верит. Именно поэтому он сидит, усердно затачивает лезвие своего единственного ножа, напевая очень старую песню, название которой он уже успел позабыть. Она навевает мысли о минувших летах. Кухонная лампа, слабо освещающая старое, но уютное помещение, жалобно барахлит, будто бы таким образом умоляя обладателя поменять начинающие страдать от времени лампочки. Однако единственный способный услышать её мольбы игнорирует, продолжает весело напевать джазовый мотив древней песни, выделяя лишь две строчки.

Like you'll never get rid of your shadow (Как ты никогда не избавишься от своей тени) You'll never get rid of me (Так же ты никогда не избавишься и от меня)

«Мозговые пчёлы» на этот короткий срок будто бы прерывают свои попытки разорвать разум своего обладателя, вслушиваясь в мелодию. Норман прекращает точить нож, откладывая мусат в сторону. ― Уби сибя, Нольмянь, и ми пилистяним зюзать, зю-зю-зю, ― начал передразнивать свои галлюцинации парень, левой рукой изображая ведущую с ним диалог пасть. На лице блистает нездоровая улыбка, со лба стекает пот. У Нормана жар, безумный жар, заставляющий творить его вещи, на которые в здравом уме он бы никогда не решился. Именно поэтому сейчас он рисует на оторванном из его любимой книги листе пчелу. Обыкновенную пчелу, обладающую корявыми лапками и непропорциональными крыльями. Вешает своё творение на холодильник, закрепив магнитом. «22194» смотрит в окно. За окном светает, ночь отступает свету Солнечных лучей, что так старательно прорываются сквозь неё. Делает вдох, берёт в руки только что поточенный нож, глаза застилает белая пелена. ― Рэй, милый Рэй. Сейчас мы с тобой и увидимся. Спустя много месяцев. Глупышка, как же ты не поймёшь. Своей смертью ты обрёк на гибель и меня, это был лишь вопрос времени. Я уверен, что сейчас ты видишь всё это и коришь себя за то, что не можешь вписать мне смачную пощёчину, да так, чтобы со всей силы, чтобы поставить мозги на место, ― парень протягивает окровавленную руку к своей щеке, мягко поглаживая её, прямо так, как это делал Рэй. Оглаживая линию подбородка, идя к скуле, заводя пальцы за ухо, будто пытаясь вправить выпавшую прядь волос. На смертном одре кажется уже, что делает это всё чужая рука. И что вовсе не сам Норман сидит, скрючившись на полу, заливает всё быстротечной кровью, но при этом упорно продолжает ласкать свою щёку, иногда оттягивая себя за волосы, покусывая губы и дотрагиваясь до ключиц. Многострадальная лампа начинает то и дело выключаться, собираясь уйти на покой. ― Я, ― парень заходится в кашле, выплёвывая кровь на пол, пытаясь отдышаться, ― люблю тебя, Рэй… И только тебя любил все эти годы. П… ― очередной раз кашляет кровью, сплёвывая на рубашку, ― прости за всё. Наконец он смог. Он сказал то, что давно намеревался сказать. С подрагивающих и ослабших плеч Нормана будто свалился небывалых величин груз, столь долго обременявший его душу. Пчёлы окончательно стихли. Белая пелена начинает сильнее застилать глаза, конечности не слушаются, а лёгкие будто бы находятся в неистовой агонии, не в состоянии сделать и вздоха. ― Я тебя тоже люблю. ― Сказанный до боли знакомым голосом ответ эхом разносится в голове, вызывая тонну мурашек. ― Увидимся. ― Усмешка вылетает из уст Нормана, полностью растворяясь в рассветных лучах.