В другой реальности

В другом мире, в другой жизни, в другой версии событий всё могло бы обернуться иначе. Лань Сичэнь теряется среди этих дорог. Они ведут в никуда. Поскольку их не существует. Они — не то, что произошло. Но то, что могло бы. Он не уверен — хочется ли ему, чтобы так и было. Он не уверен, сейчас и здесь, предпочел ли бы он их взамен. Вместо этого.

***

Вэй Усянь — Старейшина Илина. Он убил тысячи: в точности, как утверждают рассказы. Лань Сичэнь был там и видел всё. Он видел, как видели и многие другие совершенствующиеся, а следом всё обратилось в хаос, когда Вэй Усянь бросил вниз талисман. Всё сделалось кровью, и хаосом, и Вэй Усянь лишился своей сестры. Потом он лишился и жизни. Потом Вэй Усянь вернулся. Потребовалось много времени, но ему всё же удалось. Лань Ванцзи, казалось, узнал об этом раньше всех остальных. Точно эхо времени, когда они были молоды: «Я хочу спрятать его». Лань Ванцзи не было смысла скрывать это от него — Лань Сичэнь всё равно, в конечном счете, выяснил бы, что тот человек вернулся. Лань Сичэнь узнал бы, на этом неизбежном пути, что Лань Ванцзи сделает что угодно, чтобы сохранить того человека. Точно так же, как делал всё, чтобы дождаться его, чтобы найти его, до тех пор, пока не осталось никакого смысла — и никакой надежды. Лань Ванцзи принял наказание за то, что сражался в тот день в интересах Старейшины Илина против собратьев-заклинателей, повинных в том, что они набросились на Вэй Усяня. И Лань Ванцзи сделал бы это снова. Он сделал бы это снова, несмотря ни на что. Он сделал бы что угодно, чтобы сохранить Вэй Усяня. Чтобы сохранить ему жизнь… Лань Сичэнь думает об А-Яо, и о том, как он не... Он позволяет Лань Ванцзи спрятать Вэй Усяня, но пытается подойти к этому со всей строгостью, чтобы его брат осознал: Старейшина Илина не может вернуться к прежнему образу действий. Не может продолжать мстить, не может сделаться чудовищем, губителем кланов — только не снова. В этой версии событий Вэй Усянь поступает так всё равно. Лань Сичэнь недостаточно близок к нему, чтобы знать причину. Даже если им порой удается спокойно поговорить — у Вэй Усяня есть своего рода правдоподобное отрицание, своя доля оставленных без ответа вопросов, и даже если бы он дал Лань Сичэню разъяснения, не то чтобы Лань Сичэнь смог сказать наверняка: каковы здесь факты. В конечном счете, Лань Сичэнь действительно понятия не имеет, кто убил семью Мо. Он действительно понятия не имеет, что за чудовищные деяния совершил Вэй Усянь — в противовес тому, что этот человек называет преступлениями других. У него действительно нет причин доверять той или иной версии — а даже если он и решился бы, то как он может знать точно? На мнение Лань Ванцзи нельзя полагаться. Потому что его брат выберет Вэй Усяня, неважно, в чем была, есть или будет истина. Быть может, в конце концов, эта версия событий в точности совпадает с той, в которой жил Лань Сичэнь. Мог ли он с уверенностью сказать, что знает Вэй Усяня как хорошего человека? Очень долгое время он был уверен, что Цзинь Гуанъяо — его Мэн Яо — был хорошим человеком. Был чем-то чистым, сверкающим, ярким, способным сохранить невинность, если бы только мир не ранил его так сильно и так рано. Только это не было правдой, не так ли? Но в каком-то смысле — всё-таки было. В этой версии событий Лань Сичэнь приходит к выводу, что Вэй Усянь — чудовище. Быть может, в этом он поддался стадному чувству, свойственному его собратьям-заклинателям; быть может, ему стоило попытаться вынести более взвешенное суждение. Он мог попытаться очистить дело от любой возможной предвзятости, попытаться рассудить снова. Но даже если и так — у Вэй Усяня слишком много болтающихся концов и никаких твердых оснований для защиты. Будь он старейшина или безвестный никто — никак не выходит, чтобы Вэй Усянь выглядел убедительно невиновным. Он всегда будет, по меньшей мере, вызывать подозрения. Цзинь Гуанъяо был прав — всегда находятся козлы отпущения, и Вэй Усянь был рожден стать одним из них. Неважно, какой путь он мог избрать; всё всегда предназначено было свернуть в этом направлении. И в этой версии событий — как, по видимости, и во всех прочих — так и произошло. Вэй Усянь, будь то прошлое или настоящее, в конечном счете — злодей. Лань Ванцзи по-прежнему хочет защитить его. «Брат, пожалуйста». И Лань Сичэнь не способен отказать ему в этом. Он делает то, на что, как говорит себе, никогда не пойдет — и делает вид, что ему ничего не известно, глядит в другом направлении (но на самом-то деле, он всегда так и поступал, Цзинь Гуанъяо знает…) Он позволяет Вэй Усяню жить. Он дает отсрочку чудовищу, в чьих рассказах отсутствует сколько-нибудь твердое алиби, и чью невиновность «гарантирует» только лишь непоколебимая вера Лань Ванцзи. Это… это не вера даже; это любовь. Лань Ванцзи может даже быть убежден, что его родственная душа пала, пошла неверным путем, совершила зверства. Но Лань Ванцзи будет верить, что до Вэй Усяня еще возможно достучаться, что тот еще может всё искупить, пока стоит этот мир. И даже после того, как этот мир сгорит в пламени, и вся вселенная будет объята мраком — даже тогда Лань Ванцзи будет верить по-прежнему. Он мог обманывать себя дольше, как Лань Ванцзи, — он мог решить, что его вера будет непоколебима, вне зависимости от груды противоречащих доказательств — он мог верить в Цзинь Гуанъяо… Но это не так. Определенно — если бы Лань Ванцзи был лучше осведомлен, если бы нашлось достаточно доказательств, его удалось бы убедить, что Вэй Усяня уже не спасти. Так что, может быть… Может быть, Лань Ванцзи скорее умер бы, чем бросил Вэй Усяня. Лань Сичэнь гадает: что было бы лучше. В этой реальности, в этой версии мира и всего сущего, Лань Сичэнь решает прикинуться глупцом, в точности как его брат. Может быть. Он решает: раз уж он выбрал смотреть сквозь пальцы на грехи Вэй Усяня, на само его существование — то и им следует дать ему такую же роскошь. По меньшей мере, его брату. Потому что брат должен понимать, через сколько правил и укоренившихся убеждений Лань Сичэнь вынудил себя переступить, чтобы дать Лань Ванцзи то, чего тот желает. Чтобы позволить Лань Ванцзи сохранить Вэй Усяня. Так что когда они заводят речь о Цзинь Гуанъяо — он отрицает всё. Впрочем, не сразу — он поступает так, как поступал Лань Ванцзи, пока Вэй Усянь падал всё ниже и ниже. Он выслушивает факты, выслушивает грехи, и решает в глубине сердца: даже если все это правда, Цзинь Гуанъяо все еще небезнадежен. Должна быть еще возможность достучаться до него, спасти его, каким бы ужасным всё ни оказалось (пускай даже в действительности сердце Лань Сичэня раскололось на куски, и он раздавлен мыслью о том, что если все эти чудовищные вещи правдивы, тогда всё, что было у них двоих, ложь…) Лань Сичэнь — в этой версии событий — помнит ошибки, которые его брат совершил с Вэй Усянем в тот первый раз. Как Лань Ванцзи позволил ему уехать прочь после того первого припадка убийств. Как Лань Ванцзи нашел его логово и даже не бросил ему вызов. Как, к тому времени, когда ситуация уже обострилась за гранью срыва, Вэй Усянь зашел уже слишком далеко, и единственное, что Лань Ванцзи мог сделать, чтобы добраться до него, — это сражаться. И даже тогда это не помогло бы. Так что Лань Ванцзи потерял его. В тот первый раз… Лань Сичэнь понимает: он уже совершил те же самые ошибки, что его брат, только по-своему. Он не обращал внимания на все те действия Цзинь Гуанъяо, что выбивались из ряда вон; не обращал годами. Он делал вид, что если он просто не может остановить его, тогда никто другой тем более ничего не заметит и не станет вмешиваться. Но это не сработало для Лань Ванцзи — весь мир, в конечном счете, решил убить Вэй Усяня. Что, если бы весь мир попытался отнять у него А-Яо? (Мир это и делает. Отнимает его. Рвет его на части, и отнимает его, и Цзинь Гуанъяо даже не позволяет Лань Сичэню умереть вместе с ним…) В этой версии событий Лань Сичэнь благословлен провидческим примером, и ясно теперь видит, что уже обыграл себя точно так же, как в свое время его брат. Он видит неотвратимость, несущуюся навстречу, видит, как мир обращается против его А-Яо, видит, как тот гибнет. И всегда помнит, что произошло с его братом, когда тот пережил такую утрату: как Лань Ванцзи был куда больше, чем просто потерян — погрузился в состояние, для которого «сломанный» — слишком легковесное слово. Твердо намеренный — каким-то образом — вернуть Вэй Усяня, даже если это невозможно. Даже если это безнадежно. Даже если ему придется провести всю жизнь в этой муке. Вечно. (Вот что переживает сейчас Лань Сичэнь. Муку. Мир опустел, и он сам сделал это с собой. Если бы только он не совершил всех этих ошибок…) Так что Лань Сичэнь сбегает. Он сбегает, чтобы отыскать Цзинь Гуанъяо, и в точности, как и в действительности, находит его, и тот берет его в заложники. Берет его с собой за компанию. Берет с собой, потому что, когда мир близок к концу, и всё рушится прямо на него, — быть может, Цзинь Гуанъяо нуждался в нем так же сильно, как Лань Сичэню хотелось найти его. Хотелось спасти его. Как если бы Лань Сичэнь мог защитить его — от чего-либо из этого; от себя самого. И — потому что это сон, а не то, как на самом деле разыгрались события, — Лань Сичэнь потакает себе. Он воображает такую версию себя, которая не попадает в ловушку фактов, когда те в конечном счете выплескиваются из Цзинь Гуанъяо, приводя его в ужас. Воображает такую версию себя, которая, пусть даже этому не было никакого катализатора, могла уже усвоить урок, который Лань Ванцзи не выучил до тех пор, пока не потерял Вэй Усяня в тот первый раз. Так что Лань Сичэнь решает: он выберет Цзинь Гуанъяо. Он спасет его. Он спрячет его. Но следом эта версия рушится под собственной тяжестью — поскольку Цзинь Гуанъяо, даже в его воображении, не станет убегать и прятаться с ним вместе. «Эр-гэ, обещаю: тебе никогда больше не придется меня увидеть. Просто позволь мне исчезнуть», — умоляет Цзинь Гуанъяо; его глаза блестят. И сколько бы лжи ни выплыло на свет, сколько бы ужасов ни обрушилось на сознание Лань Сичэня, он по-прежнему не может допустить этого. Не может вынести, если потеряет его. Каким-то образом он уверен: Цзинь Гуанъяо умрет. Умрет здесь, точно так же, как и в действительности, умрет тысячу раз подряд. Лань Сичэнь думает, что сможет спасти его, только если увезет и спрячет, точно так же, как Лань Ванцзи поступил недавно со своим Вэй Усянем. Потому что даже если Цзинь Гуанъяо может каким-то образом заслужить искупление — даже если он захочет этого, даже если целый мир даст ему шанс, — его судьба также стать козлом отпущения. Принять на себя, в конечном счете, всю злобу и всю вину, и быть уничтоженным за это. Независимо от того, причастен он или нет. Точно так же, как Вэй Усянь, он ни за что не сумеет доказать достоверно, что не заслуживает этого. Так уж вышло: Цзинь Гуанъяо решил — если ему суждено нести ответственность за всевозможные преступления, значит, он и станет для них причиной. Хозяин своей судьбы, раз уж конечная точка определена — быть может, тогда ему удастся, по меньшей мере, выбрать, как все эти чудовищные деяния будут разворачиваться вокруг него, против него и ради него, с течением времени. Лань Сичэнь хватает его за запястье, за руку, держит крепко, как сама смерть. Он не может вынести мысли о том, что Цзинь Гуанъяо сбежит — даже если тому и удастся выжить, это будет лишь временное решение. Лань Сичэнь знает, чем это кончается, он видел это миллион раз… Цзинь Гуанъяо не верит, что он достоин Лань Сичэня. В глазах, обращенных к нему, появляется влажный блеск, и Лань Сичэнь так отчаянно пытается удержать это взгляд, не разбить контакта. Это последние мгновения, которые у него когда-либо будут. Нет ничего, что Лань Сичэнь мог бы сделать, чтобы Цзинь Гуанъяо поверил: он стоит того, чтобы быть с ним. Быть может, в этом всегда и состояла проблема.

***

В еще одной версии событий, еще одной реальности, Цзинь Гуанъяо чудом возвращается к жизни — в том же духе, как это произошло с Вэй Усянем. У этого варианта есть потенциал — быть может, так у Лань Сичэня получится это вынести. Множество возможностей разыгрываются перед ним. Быть может, Цзинь Гуанъяо возвращается, дабы совершить возмездие; в точности как Вэй Усянь. А потому он убивает, уничтожает, рассчитывает — потому что он хорош в этом, он всегда был в этом хорош. А следом Лань Сичэнь находит его — потому что больше не позволяет себе играть вслепую с миром вокруг. Потому что как только он заметит происходящее, он обязан найти А-Яо прежде, чем это сделает кто-либо другой. Весь мир полагает его чудовищем, никто больше не позволит ему прожить и лишнего дня. Лань Сичэнь находит его… В одном варианте с Цзинь Гуанъяо стало всё только хуже, и все хрупкие осколки доверия, которые у них оставались, исчезли бесследно. Он набрасывается на него с озверением; так, как никогда прежде не поступал с Лань Сичэнем. Лань Сичэнь стал для него, наконец, таким же, как все остальные. Перестал быть кем-то особенным, превратившись в просто еще одного предателя. Это, впрочем, даже замечательно (это то, чего он заслуживает, позволив событиям обернуться настолько плохо…), замечательно. В каком-то смысле Лань Сичэнь ясно видит, что именно происходит. Цзинь Гуанъяо ниже него — потому что Цзинь Гуанъяо никогда, ни за что не сможет быть таким же хорошим, как он. Так что Цзинь Гуанъяо должен встать выше него, тем же образом, как превзошел Не Минцзюэ. Тем же образом, как убил его. Как убил каждого, кто предал его; каждого, кто смотрел на него сверху вниз. Лань Сичэнь никогда не смотрел на него сверху вниз. Но в самом конце, в последнее мгновение их жизней — Лань Сичэнь был лучше по самой природе своей. И в этом чудовищном варианте событий, где последний клочок любви, остававшийся у Цзинь Гуанъяо, отказался от веры — этого уже достаточно для отчаянной необходимости его уничтожить. Лань Сичэнь позволяет ему это. В другом же — Цзинь Гуанъяо остается самим собой, умным и осторожным. Он не лучше, как и не хуже, чем в предыдущей жизни. Но если понадеяться, если каким-то образом им удастся собрать хотя бы горстку удачи, Лань Сичэнь на этот раз сможет лучше защитить Цзинь Гуанъяо. Без отца, без давления со стороны глав кланов, без того, чтобы общество наседало на него и ждало от него целого мира по цене ни много ни мало его души; быть может, тогда ему удастся избегнуть необходимости вновь совершать чудовищные поступки. В этой новой жизни, как только цена воскрешения будет уплачена — в ней могут быть только они двое, он и Лань Сичэнь. Никакого отца, который вынудил его на обреченную трагедию брака. Никаких политических противников, отказывающихся позабыть, что именно он был убийцей, в разгар всего ударившим в спину главу клана Вэнь. Никакого Не Хуайсана, ждущего, наблюдающего. У них может быть все в порядке. Цзинь Гуанъяо неизбежно попытается сбежать. Если он по-прежнему любит Лань Сичэня. Потому что Цзинь Гуанъяо отказывается причинять ему боль. Потому что Цзинь Гуанъяо на самом деле никогда не хотел этого. Но все равно причинил — таким количеством лжи, столькими годами предательства. Так что, конечно же, Цзинь Гуанъяо — А-Яо — не захочет никогда больше быть рядом с ним. Он постарается пощадить Лань Сичэня. Потому что уже слишком поздно наверстывать хоть что-то из упущенного. Потому что ничего из того, что он сделал, в действительности никогда не может быть прощено. И Лань Сичэнь сделал бы то, что делал всегда. Он склонился бы к нему, коснулся его, нежно и твердо, и посмотрел в глаза. Он настаивал бы, что это не имеет значения. Ничто из этого. Что всё это прошлое, на которое Лань Сичэнь не станет обращать внимания, никогда больше не потревожит вопросом, не будет заставлять таскать за собой, словно гниющий груз, когда они вместе. Мэн Яо всегда останется для него все той же яркой, сверкающей звездой в человеческом облике, все тем же чудесным и замечательным, способным на… На ужасающие поступки, непростительные поступки. Он уничтожит всё, как уже отнял всё. Ты отдал ему каждую частичку своего сердца, и отдал бы даже больше, и он превратил всё это в пепел… Лань Сичэнь по-прежнему помнит с болезненной остротой мгновение их первой встречи. Он помнит шум на заднем плане, душок теней, преследующих Мэн Яо, словно недуг, от которого он не мог избавиться, потому что мир уже дал ему достаточно времени, чтобы накопить бессчетное количество несчастливых обстоятельств. Потому что к тому времени Мэн Яо уже прошел точку невозвращения, за которой еще мог позволить себе быть жертвой, и если ему суждено лишиться невинности — то он решит, как этому произойти, на своих условиях. Он уже утратил ее — к этому моменту. Любая невинность, которую Лань Сичэнь в своей наивности надеялся сохранить, давно уже была уничтожена. Но этот сверкающий блеск, это внутренне присущее великолепие, которые существовали в Мэн Яо — несмотря ни на что, до всего этого и после, — они не исчезали никуда. Вот что Лань Сичэнь видел в нем и от чего не хотел отказываться. В сравнении с младшим юношей — это Лань Сичэнь был наивен. Он смотрел на это свежее, миловидное лицо и видел нечто, нуждающееся в защите, вместо того, чтобы осознать: время для спасения уже минуло. Сколько времени ему потребовалось, чтобы усвоить — определенные плохие вещи в этом мире неизбежны, происходят слишком рано, отнимают слишком многое и не поддаются исправлению? Усвоил ли он это, когда горели Облачные Глубины? Усвоил ли, когда позволил тем оставшимся невинным из клана Вэнь умереть вместо Вэй Усяня? Усвоил ли он это гораздо раньше, когда потерял мать? Всё это время, возможно, он просто не обращал внимания, как будто если бы он притворился, что ничего не видит, то всё это должно прекратить существовать. Но оно всегда остается на месте. Он любит Мэн Яо. Он хотел бы умереть вместе с ним. Лань Сичэнь взял бы этого воскрешенного Цзинь Гуанъяо и крепко прижал к себе. Он не позволил бы ему ускользнуть, отказался отпустить его одного обратно в мир, где всё и всегда причиняло ему боль. Где ему было больно задолго до того, как Лань Сичэню вообще выпала возможность узнать его, сделать что-либо с этим. Лань Сичэнь думает обо всех тех ужасных вещах, что совершил Цзинь Гуанъяо, и сколь многие его оправдания состояли в том, что у него не было выбора. Что он чувствовал себя в ловушке. Лань Сичэнь знает: то были не единственные причины — нет никакого оправдания за месть, которую он совершил; за людей, с которыми мог разобраться менее жестоким образом, — но он знает, что именно за эту часть он несет долю ответственности. Эти грехи — и его бремя тоже, потому что он был там, был рядом, был жив. И он не помог. Он не протянул руку, не попытался отыскать ту боль и тот ужас, что явственно были там — он просто позволял изломанному, загнанному, испуганному Мэн Яо думать, будто он по-прежнему один, и действовать соответственно. Он помнит, как позволил Мэн Яо проникнуть под прикрытием в клан Вэнь и служить шпионом. Он позволил ему отправиться туда в одиночку, в одиночку рисковать жизнью, здоровьем, рассудком. Он помнит в точности, сколь многое сделал тогда для него Мэн Яо. Сделал для всех них. Но то, что было сделано для него — это Мэн Яо делал даром. Лань Сичэнь не дал ему ничего взамен; ничего, кроме пустых улыбок, осторожных прикосновений, ласковых слов. Лань Сичэнь всё же не стал рисковать собой ради Мэн Яо. Почему Лань Сичэнь даже не понимал… Кто знает, как могла бы обернуться эта версия событий. Быть может, Цзинь Гуанъяо всё равно сбежал бы от него, и скрылся, и всё закончилось тем же самым. Быть может, Лань Сичэнь привлек бы его ближе к себе, и поцеловал бы, и продолжал бы целовать до тех пор, пока ощущения не въелись бы Мэн Яо под кожу навечно. До тех пор, пока ему не удалось бы заставить Мэн Яо понять: ему всё равно. Ему всё равно, если тот чудовище; всё равно, кто хорош, а кто плох. Ему все равно. Всё равно. Ему всё равно даже, если Мэн Яо порвет его на куски, разобьет вдребезги, увлечет за собой на дно. Он просто не хочет вновь быть один. Он не хочет, чтобы Мэн Яо снова встречал всё это в одиночку. Чтобы думал, будто обязан жить так. Все эти годы, всё множество лет, Лань Сичэнь глядел в другом направлении и не обращал внимания. Притворялся. Его величайший грех. Он никогда не должен был совершать подобного. Всё то, что он мог бы сделать — он мог стать палачом Цзинь Гуанъяо (но он ведь и стал им — стал, и Не Хуайсан обманом… — но он стал, он убил его, в конце концов…), человеком, который разоблачил бы преступления Цзинь Гуанъяо и вынес соответствующий приговор, пока их список не слишком разросся. Он мог бы проявить милосердие и запереть его, мог бы проявить лицемерие и спрятать его в Облачных Глубинах; или мог бы быть порочным и просто помочь ему в его происках. Но он мог сделать что-нибудь — что угодно, — вместо того, чтобы просто не замечать ничего. Мэн Яо ниже его, потому что не может быть чист и хорош, никогда не мог быть — так, как Лань Сичэнь. Но Лань Сичэнь вовсе не хорош. Потому что он всегда видел этот блеск, и он должен был видеть и тени, крадущиеся следом, цепляющиеся, исподволь пожирающие его прекрасного Мэн Яо — еще даже до того, как они встретились впервые, до подарка и разговора. Лань Сичэнь знает: всё это было, и он всегда знал об этом. Он ошибочно полагал, будто все эти тени — то, как ошибочно толкуют действия Мэн Яо другие; как со стороны они кажутся худшим, чем есть. И в конце концов — нет, большая часть этой тьмы оказалась им самим. Но эти тени заслоняли собой катализаторы: другие вещи, нависающие над Мэн Яо и непрестанно приближающиеся к нему, вынуждая укреплять и все выше поднимать свои собственные стены. Лань Сичэнь не дурак, не был он и ребенком. Он должен был распознать угрозы; должен был, по меньшей мере, осознавать их существование. Он сказал, что поддержит Мэн Яо… Он солгал. Лань Сичэнь в этой новой жизни затащит Цзинь Гуанъяо в Облачные Глубины, даже если это убьет их обоих. Он запрет его в том же самом доме, где сейчас уединяется для медитаций, и накричит на него, если потребуется. Всё, что только может потребоваться, чтобы преодолеть пропасть между ними, которая уже разверзлась в миг их первой встречи — провал, о котором Лань Сичэнь вроде бы и знал, но всегда полагал, что это не имеет значения. И оттого, следуя слепой вере, не обращал внимания. Быть может, в конце концов он пробьется к Цзинь Гуанъяо, и, защищаясь от внезапной своей уязвимости, тот бросится на него. И Лань Сичэнь получит то же, что и Не Минцзюэ в свои последние мгновения. Быть может, Цзинь Гуанъяо будет кричать и плакать, и Лань Сичэню придется смириться с этим. Может быть, может быть, может быть… Но он не будет один. Пусть даже с Цзинь Гуанъяо он всегда чувствовал себя одиноким, даже когда они были вдвоем, потому что тот продолжал взваливать все себе на плечи, не пытаясь даже протянуть руку и попросить о помощи. Лань Сичэнь не отказал бы ему. Если бы тот только попросил.

***

В какой-то еще вселенной, быть может, Лань Сичэню надо было бы повстречать Мэн Яо до того, как тени вообще начали его пожирать. Но Лань Сичэнь, к сожалению, знает достаточно, и для этого им следовало бы быть совсем юными. И он не уверен, что более юный он был знаком с отчаянной решимостью, необходимой, чтобы увлечь Мэн Яо прочь от любых безрассудных упоминаний об ордене Цзинь, об его отце. Юный и глупый Лань Сичэнь мог бы даже поощрять попытку связаться с семьей; понять, насколько важным может быть нечто подобное. Тогда он лишь станет одним из числа виновных, когда Мэн Яо столкнется с тем, что представляет собой орден Цзинь — и с реальностью. Таким образом, если на то пошло, ему никогда не завоевать доверия Мэн Яо. В своем роде, быть может, Мэн Яо позволял Лань Сичэню беспокоиться о нем только потому, что Лань Сичэнь оставался невовлеченным. Никогда не был частью всего этого. Он был просто-напросто чем-то чистым, что вращалось на орбите снаружи; воплощенной передышкой, за которую Мэн Яо мог эгоистично цепляться после утомительной бури, прежде чем нырнуть (или быть неизбежно втянутым) обратно в пучину. Точно так же, как Мэн Яо был его сияющей звездой, на которую он загадывал глупые желания и о которой безрассудно мечтал, но до которой никогда не добрался бы. Теперь его свет погас.