Первый Новый Год.

Какая неприятная нынче погода. Снег, грязь, гололед. Противно, холодно. А люди куда-то бегут, радуются, смеются. Жалкое и противное зрелище. Земля всего лишь сделала оборот вокруг солнца, а людям праздник. Просто повод напиться. Что, скорее всего, сделает и Рома. Он никогда не любил людей, особенно жизнерадостных. От них воротило, от их улыбок, их смеха. Так въедалось в мозг, так бесило. Что, слишком веселая жизнь в России? Так давайте он вам напомнит обо всех бедах и несчастье, чтоб улыбку свою с лица срезали и не бесили никого. Фомин не любил Новый Год, да и просто Праздники. Если б он еще помнил, когда хоть что-то праздновал. Просто дата в календаре, что отмечена в кружочек едким красным цветом. Шагая по мокрым и скользким улицам, уткнувшись носом в шарф, Дилер был погружен в свои мысли. Шарф. С каких пор его заботит свое здоровье, что он решил капюшон с шарфом нацепить? Ладно, капюшон, но блядский шарф, что колол щеки и шею. А, точно. Линдеманн. Эта конопатя моська, что сделала серьезный вид, как при первой встречи, заставила нацепить шарф. Бандит невольно улыбнулся, вспомнив сегодняшнее утро. Почему-то Райден, как бы не старался, не мог встать раньше киллера. Даже когда он примерно рассчитал время чужого подъема, он всегда вставал хотя бы на десять минут раньше, как и сегодня утром. Нет, Фомин ну просто не мог ругать этого человека за заботу, хоть это и утомляло. Он же ему не мамочка, верно? Но и не повиноваться и не надеть шарф он не мог, иначе его бы на нем и повесили. Забавно. «Рома, почему ты тогда обратил на меня свое внимание?» Хотел бы он и сам знать. Наверное, это был просто интерес? Простой такой, человеческий, что с каждым разом, если его не утолить, грыз все больше и больше. Приход Линдеманна в его жизнь был резким, словно корица в кофе. Строгое очертание лица, покорность и краткость, привлекательная фигура. Миша чем-то напоминал фарфоровую статуэтку. Не только из-за чрезмерной бледности, скорее худобы. У него не было правильного соотношения роста и веса, что портило всю идеальность. Хотя нет, это была всего лишь одна из неровностей гладкой поверхности. О том, что чужое тело хрупкое и готовое рассыпаться от малейшего прикосновения, Райден забыл, просто увидев невзначай все его тело. Скорее всего, проще можно было назвать места, где шрамов не было, нежели где они были. Примерно сорок процентов, точнее, ноги, просто холодный металл, как и характер его обладателя. Может это и зацепило Рому? С чужим характером совладать было тяжело. Ты даешь ему отличный повод для продолжения шутки, а он лишь чуть склоняет голову набок и смотрит на тебя как на придурка. И это бесило, но в тот же момент увеличивало чувство желания обладания. Но каково было Ромино удивление, когда он увидел чужую улыбку. Она не была широкая и приветливая, нет. Он просто слабо улыбнулся над очередной подколкой «сотрудника» бастиона. И с того момента Фомин был готов отдать все, чтобы вновь увидеть ее. Защитить обладателя этой прелестной улыбки. Прижать. Обнять. Осознание влюбленности к нему пришло резко и по фактам заставило принять себя. И бандит смиренно принял это, осознавая всю тягу безответной влюбленности. Появилось огромное желание защищать и не пускать туда, где опасность. А опасность в Бастионе была везде. Рома спокойно грыз лавровый листик, стараясь как можно дальше закрыть эти чувства, заглушить их. Он знал, что любая их связь подвергнет малого опасности, что-то да нанесет вред. Дилер не хотел, чтобы Стрелок страдал из-за него и получал хоть какой-нибудь урон, поэтому и холодил к нему так же. Но, как оказалось, Рома не учел одну такую вещь — проницательность. Миша не был глупым или слепым. Он все видел, все понимал и осознавал, как и чужое изменение в поведении. Однако он сам не подавал виду. Миша не мог просто так взять и поверить, что люди могут чувствовать к нему что-то помимо злости, жалости и отвращения. И это напрягало и надоедало, лишь тягостно напоминая ему о лихом прошлом, с которым он давно смирился, принимая всем естеством. Его начал раздражать Фомин с той минуты, когда начал проявлять к нему обеспокоенность. Ничтожную. Малозаметную. Линдеманн не слабак. И никто из вас не имеет право хоть как-то проявлять к нему милосердие. И высказать он это решил в лицо, с прямотой. «Я не слабее Вас. Мне не нужна Ваша помощь и обеспокоенность. Для такого как Вы я не больше расходного материала, наподобие моих товарищей» Так Миша провел черту. Бетонную стену, в очередной раз, отодвигая от себя людей. Миша ненавидит людей. Женщин. Детей. Он на подобии стальной машины, что выполняет данную ему задачу. Вот только юноша не учел чужого характера. У Райдена в руках находилась кувалда, которой он медленно, но верно пробивал эту стену. Трещины были слабыми, иногда даже исчезали, но с каждым разом стена становилась все слабее и слабее. И вот, когда бетонная стена разрушилась, оставляя лишь осадочную пыль, за ней оказался человек с яркой и теплой улыбкой. Его красные глаза излучали такое же тепло, в которое так хотелось верить. В тот самый момент Миша протянул ему холодную, худенькую руку, вытаскивая к белому просвету. Линдеманн не отрывал от него глаз и в полной мере возвратил потраченные на него усилия. Теперь уже он старался защитить и уберечь Рому. Фомин не заметил, как уже стоял у типичного серого подъезда. Докуривая сигарету, Рома рассматривал стенку подъезда, надписи на ней. Оскорбления на ней звучали смешно и примитивно, что даже заставило улыбнуться. Вот только чувство некой тревоги, что зарождалось в груди, никак не хотело уходить. Все это было от надуманности, Райден слишком долго провел в собственных мыслях. Заходит в подъезд. Черт. Почему только сейчас в ушах начинает шуметь и отчетливо слышится стук собственного сердца? Хотя, быть может, его темные мысли были совсем и не напрасными? Все это ловушка. Очередная шуточка Миши и в квартире, куда он сейчас поднимается, никого нет, никто не ждет. Керк поворачивает ключ в замочной скважине. Ту-дум. Заходит в темноту квартиры. Ту-дум. Сердце колотится как бешеное. Но нет, он видит теплый свет лампочки на кухне. Да, сейчас он зайдет, а там пусто. Хотя нет. На столе окажется записка о том, какой он наивный дурак. И ведь точно. Кухня была абсолютно пустая, не считая кухонную фурнитуру. Рома просто выпадает, криво ухмыляясь. — Надеюсь, что хоть алкоголь есть, ха-а. — Зачем же он тебе? Приятный и такой полюбившийся голос, заставляет обернуться. Рома и правда дурак. Попадается в чужие объятия, а вся тревога исчезает, словно и дурных мыслей не было. Дилер с облегчением выдыхает, прижимая худое тельце к себе, зарываясь носом в чужую макушку. Недавний уличный холод также исчезает. Сейчас он чувствует лишь тепло. Его вечный источник света и тепла… … Они оба стоят на балконе, наблюдая, как люди выходят на улицы, вместе смеются и что-то активно обсуждают. Сейчас им без разницы, о чем говорить, что шутить. Они все под градусом новогоднего веселья, с шампанским в руках идут смотреть на салют. — Словно тараканы. — бубнит малой. — мелкие и противные, и все куда-то бегут-бегут-бегут. — Жалкое зрелище. — поддерживает Фомин, приобнимет малого со спины. — Говоришь, это твой первый Новый Год с кем-то? Рома кивает, прижимая Мишу к себе. Через пару минут будет бой курантов. Фомин никогда ранее не чувствовал такой лёгкости на душе, такой беззаботности и спокойствия. Сейчас он словно маленький ребенок, который, наконец-то, обрел счастье. Маленькое такой, теплое и беззащитное. Именно таким его видел Рома. Именно таким он для него останется. А под бой курантов он рискнет, развернет к себе свое счастье и поцелует. Не получит отказа и их счастье продлится и будет длиться даже после их смерти.