Химия

      Наркотики — это всего лишь интерес. Небольшой перерыв между одним и другим промежутками тоскливого, убийственного простоя на криминальном рынке.       Холмсу бывает скучно. Холмс, бывает, отвлекается старыми, проверенными порошками. Только не синтетическая мерзость — с неё "не слезают". Детектив в лёгкую бросает психотропные — делал это множество раз. И тем не менее, его организм сейчас отравляет не диазепам и не морфий.       Китти Чешир — химия куда более страшная, въедливая. Её промыванием не выведешь. Её вообще не получается вытравить.       Сыщик сам бросился на ящик с серебристым порошком, чистой ртутью, от которой в голове звенят колокола. Наверное, это испытывают верующие фанатики — помутнение от боли в висках вперемешку с облаком благоговения в горле. Оно заставит сглотнуть и подавиться сухими стенками собственного горла, наслаждаясь сладостью.       Детектив вымазался в ядовитой стружке, пересыпая её через воротник, пока сцеловывает сталь с пальцев. С Её пальцев.       Чешир не хотела этого — Шерлок самолично утоп на алюминиевом дне, в котором полупрозрачные гранулы плавятся. Китти — лишь крохотное, синее пламя. Холмс сам выкрутил колесико зажигалки, и обжегся о раскаляющуюся шестеренку.       Это он всё начал. Он вдыхает запах дома, в который без запаха девчонки можно и не возвращаться. Незачем.       Шерлок чувствует, как его метал и солнце со специями въедаются под кожу Китти. Знает, что она против тесного контакта с людьми, потому что боится — учуят. Но Её задержать на хотя бы подушечках пальцев он не в состоянии.       Чешир ему не принадлежит. Даже не представляет насколько свободна — сыщик не может отнять у неё даже щепотки мяты. Мяты, которой ни одно саше, парфюм или мыло не пахнет. Ничего из этого, из лаванды и прочего, не скопировать. Мужчина выходит на крыльцо, чувствует влажный асфальт, и с досадой понимает, что уж это, этот ливень, никто, ни один химик не воспроизведет. Мостовую хочется стоптать в песок, только бы Лондон перестал вздымать и опускать свою необъятную грудь, вдыхая в Чешир дух, и выдыхая сквозь Холмса, как через решето.       В горле ком. Сыщик стоит перед раковиной, сбросив синий халат где-то на входе. Свет неуютно белоснежный. Ванная комнатка, как и весь дом, очень старомодная, и Шерлок пару раз всерьез обдумывал перспективу повыбивать эти новомодные холодные лампочки. Они с молочно-белой раковиной и посеревщими фисташковыми обоями не вяжутся.       Как и этот взгляд морфиниста. Эфедрин в хвое содержится. Как не кстати, сейчас радужка-хамелеон именно запылённо-изумрудная. Зрачки не расширены. Их будто и нет на туркуазовом дне.       Дело не в психотропных — с Китти Чешир в них отпала всякая необходимость. Просто глупая девчонка, уважаемая профессор, доктор, магистр — кем только она не стала в столь паршиво-юные годы — стоит за спиной. Стоит на коленях, пытаясь замыленным ото сна взглядом проанализировать урон стёртым ладоням.       Холмс едва ли не зол на себя за то, что оставил скользкий синий шелк у самой двери. Но с места двинуться, чтобы за локоть вздернуть на ноги, почему-то не может.       Волнистые пряди всклочены и распушились, лежат облаком на плечах и спине. Рубашка сыщика, в которую Чешир от отчаяния закуталась поверх собственной пижамной, скрывала бедра, но не спасла колен. В доме очень холодно, и заспанная Китти до сих пор не понимает, что выдала себя с потрохами — ей холодно тоже бывает.       Но она не спешит поднимать склоненную голову, даже заключив, что ладони от кафеля не пострадали.       Из-за непривычного света, разумеется. Не из-за того, что боится, что мужчина по затравленному взгляду, по лихорадочному румянцу поймет — Китти вскочила с постели, потому что снова оказалась одна. Но Холмс не стоял привычно-издевательски у окна, наблюдая, как первое, что Чешир делает, проснувшись — впивается, в страхе, в пустующую вторую подушку. Как боится, что он снова уйдет, чтобы над ней поэкспериментировать.       Холмса в спальне не оказалось, и солнца за окном тоже. Будто апокалипсис, откусивший от галактики ломоть с яркую звезду, погрузив Землю в беспросветный холод. Выдрал отвратительными клыками сердце, пережевывая, доставляя фантомную боль.       Сердце. В горле не ком, а сердце, тянущееся капроновой паутинкой до самого нёба, которое тоже пересохло. Пересохло от того, что коллега собралась с силами, и гордо вскинула подбородок, напрасно полагая, будто ей удалось вмиг снова стать холодной и сдержанной.       Но мужчина битый час наблюдал за собственным отражением и сейчас... о, сейчас, глаза Чешир такие же. Зеркальные радужки из стальных тоже превратились в эфедровые. Или это обои отражаются, и Холмс всё выдумал. Но взгляд точно такой же полубредовый от недосыпа. От того, что в крови кишат ядовитые химикалии, неизбежно обваривающие сердце изнутри. Неминуемо. — Во сколько просыпаешься утром? - вдруг севшим голосом спрашивает девушка. Всё ещё сидящая на коленях.       До сыщика смысл сказанного дошел не сразу. Скрытый смысл. Такой откровенный, очевидный смысл. Китти хочет знать во сколько именно часов утра её швырнут на препарационный стол, чтобы посмотреть, как она, с вырезанными потрохами, бьётся скользкими от крови конечностями об ледяную стерильную поверхность. В агонии. Во сколько именно Шерлок проснется, чтобы унизить снова, и с удовольствием понаблюдать, как девочка, уже недоверчивый, но ещё ребенок подрывается в ознобе и дрожи, надеясь, что всего один единственный раз её, ну, пожалуйста, не оставят выгорать в бледных лучах ледяного лондонского солнца. В одиночестве.       Наконец, срывается с места, падая на колени, прямо напротив, утягивая к себе, обнимая, нашептывая недозволительную ересь, впиваясь в тёплые волны волос, в бледную кожу сквозь ткань сразу двух рубашек. Чешир в одежде Холмса, но это будто он в её шкуре.       Узнал, что для неё это убийственно. Узнал, что от новых зависимостей он не избавится. Узнал, что эту химию не бросают.