Штормовое послевкусие

Их дружба пепельно-синяя. Гротескно-черная. Отдаётся глухим стуком в рёбрах и тянет выше, прямо к глотке, сдавливает лиловой проволокой и не даёт вздохнуть. Они знают друг друга уже сколько? Лет пять уж точно. Для них — словно вечность, срок, от которого голова кругом идёт, люди в отношениях после такой даты вообще в загс идут, да что там, сам Хадсон порой игриво называет старшего женой. По-приколу. Весело ведь, да, Ноен? Оборжаться. Их дружба на вкус, как пережёванная раз сто жвачка с арбузом, привкус ментоловых сигарет и легкие нотки карамельного латте. Их дружба пахнёт дорогими духами от Шанель ровно до полудня, а потом все идёт по пизде. Юбэнкс цвет волос меняет чаще звонков Чейза. Сначала были бодрые, хриплые приветствия по утрам, звонкий смех в трубку и желание прогулять первый урок в какой-нибудь дешевой китайской забегаловке, переулок на роджер стрит место почти идеальное. После — звонки в конце занятий, готовность пойти поиграть, кому вообще нужна эта физика, чувак, а вечером почти сопливые пожелания спокойной ночи. Сейчас все по-другому. Сейчас у обоих бездушные сообщения в духе: буду поздно, опоздаю, не жди. Он сидит с кем-то новым в той самой китайской забегаловке, за тем самым столиком, и плевать, что отчетливо на нем выведены их инициалы. Вечная дружба, лучшие друзья на века. Только лучшим другом один зовёт совсем другого. Их дружба — ароматный черничный коктейль с аккуратными кубиками стекла. Проломите себе глотку, не в сказку попали. Рой звонких голосов проносится по коридору школы грубо, пугающе. От него неуютные мурашки на теле появляются, и Хадсон сильнее головой машет, чтобы темные пряди спали на лицо, закрыли его от проходящих мимо студентов с их пронзительными взглядами. Ему порой чудится, что каждый из них мысли может читать, потаенные, спрятанные в самой глубине. В наушниках играет Yellow Hearts, он торопливо стучит ногой, напевая себе под нос. Припев. Ровно на припеве Юбэнкс дергает его за локоть, впивается этим щенячьим взглядом, в выглаженной рубашке с цветочным принтом и узких штанах. Чейз чувствует себя придурком, придя в растянутой черной футболке и широких, не по размеру, джинсах. Отчего-то именно сегодня заботиться о внешнем виде ему не хотелось от слова совсем. — Готов к математике? Или что у тебя там сейчас? — спрашивает Ноен на пути в кабинет, по-геройски ловко протискиваясь сквозь толпу и при этом умудряясь не задеть кого-то плечом. — У нас первые уроки разные, мог меня и не ждать. Мог. Но поговорить с тобой хотелось, придурок. — Думал прогулять, — отвечает наплевательски, даже рукой махнув в подтверждение, только голос предательски дрожит на середине, хотя, впрочем, не так и важно. Он не заметил. Они прощаются у самого конца коридора. Ноен машет ему рукой ещё секунды две, прежде чем его успевает утащить вглубь потока подошедшая Авани. Когда они успели подружиться — Чейз не знает, но осадок неприятный внутри остаётся. Он сглатывает этот комок непонятной меланхолии, разворачивается на своих двоих и стремительно из школы выбегает. Похуй. Сегодня можно прогулять. Ближе к полудню Ноен закидывает его сообщениями. Набором грустных смайлов и наполненных раздражением вопросов о местонахождении. Он рядом совсем, в двух кварталах от школы, на баскетбольной площадке. Пялит в свой телефон с утра самого, как умалишенный, и только изредка голову поднимает, чтобы взглянуть на приходящих и уходящих игроков. Ноену он не отвечает, засовывает телефон в задний карман — пусть поволнуется. Ведь поволнуется же? До Чейза упрямо не доходит, что помимо него, у старшего и другие друзья есть, он ведь личность, мальчик самостоятельный. Только до жути обидно как они появились. Он до сих пор помнит это дурацкое лето, когда поездка с семьей накрылась и ему пришлось остаться дома, умирая от знойных деньков, приглашая Ноена, порой и Энтони, на вечернюю прогулку. Только в отличие от второго, Юбэнкс не соглашался, писал — занят, и только чертов инстаграм его говорил правду. Он тебя предпочёл другим, Хадсон. Ты больше не такой интересный, парень. Поищи себе таких же скучных друзей. Блять. Он судорожно сообщение ответное печатает. Не прошло и двух минут, между прочим, но плевать, кого волнует. У него на душе хреново, а Юбэнкс пока единственный, кто может хоть что-то с этим сделать. разноцветному: я в двух кварталах, на той самой баскетбольной площадке. придёшь? Ответ приходит быстро. от разноцветного ну ты и прогульщик. не, у меня ещё дела. увидимся завтра! Лучше бы не приходил. Кажется, нужно заняться чем-нибудь, хобби себе интересные поискать, — думается ему. Его воздух пропитан Ноеном, никак очищаться не хочет, только сильнее в легкие забивается и точка невозврата уже близка. Чейзу до смерти страшно. Юбэнкс вставляет сильнее таблеток, Чейз зависимым быть не хочет. Прохладный сентябрьский ветер залезает под тёплое худи, неприятно касается нежной к холоду кожи, и Хадсон, скривившись, все же поднимается с нагретого местечка. Телефон светит ему в лицо ещё несколько секунд, а после в беспомощной тишине умирает, и плевать, что впереди длинная дорога домой и фонари тусклым светом не освещают почти ничего. Сам виноват. Где-то позади лают собаки за высоченными заборами, глотку свою раздирают лишь услышав приближающиеся шаги. На улице тихо, безлюдно. Как-то слишком одиноко. Даже чертов месяц скрывается за маленькими тучами, видимо, не желая более лицезреть его грустную физиономию. Чейз устало трёт глаза ледяными пальцами и со всей имеющейся силой пинает чью-то банку колы. Чертова железяка царапает машину — сигнализация не заставляет себя долго ждать. Чудесно. Просто чудесно. Неуверенный шаг назад, выпученные глаза и чистое сожаление, смешанное с гневом и безысходностью, господи, как же он жалок. Хадсон впервые молится, чтобы никто не видел, чтобы хозяин не пришёл. Блять. Блять. В горле сухо совсем стало. Хочется завыть, как те самые собаки, или хотя бы каплю воды глотнуть — он вдруг вспоминает, что за целый день так ничего и не съел. Возможно поэтому и ноги ватные совсем, не держат. Он жмурит глаза, круто поворачивается и всем телом впечатывается в стоящего позади мужчину. Блять. Чейзу хочется плакать. — А я все думал, когда же ты побежишь, с реакцией у тебя непорядок, пацан. — смеётся, сволочь, так свободно и умиротворяюще, отчего сам того не ведая, спокойствие нагоняет и на Хадсона. — Ну что, может, отлипнешь? Чейз заметно растерянно смотрит на свою обувь, снова шаркает назад, в волнении голову поднимая и первым делом светлые, пушистые волосы незнакомца отмечает. Они похожи на подсолнух под тусклым светом фонаря, правда, в отличие от него, едва ли такие же желтые. От мужчины приятно пахнет мятой и выглядит он весьма статно, правда взгляд детский, там демон с любовью к приключениям затаился, Чейз ошибаться не может. — Извините, — бурчит, головой своей бестолковой машет, и резко на бег срывается, даже не глянув назад. Человек позади только в спину кричит что-то, кажется, даже смеётся потом, то ли от нервов, то ли не ожидая совсем такого поворота событий. Только Хадсону все равно, у него денег нет выплачивать эти жалкие царапины. Он бежит быстро, не поворачиваясь назад, ноги по-прежнему с трудом находят в себе силы передвигаться, но страх подпитывает, по телу распространяется ядом. Сейчас бы позвонить Ноену, рассказать ему об этой неловкости, послушать хриплый смех и остаться у него с ночевкой. Только телефон разряжен. Верно, телефон разряжен, дело вовсе не в предсказуемом ответе старшего. Конечно нет. Уже дома телефон разрывается от сообщений, староста требует объяснений, классный ждёт его завтра на разговор, уведомив, мол, родителям ещё не сообщал, но сердце бешено бьется только от одного человека. от разноцветного: ты до дома зашёл? может, сыграем? нет? ну и ладно. не, чувак, серьезно, ты где? чейз, я тебе такое расскажу завтра. так что приготовься. серьезно, приготовься. как бы тебя удар не схватил. бля. напиши мне, когда увидишь, сразу же. зачем тебе вообще телефон, если ты не отвечаешь! Он валится на кровать, уставший, но отчего-то счастливый, совсем не подозревая, какие новости ему уготованы на завтра. Их дружба похожа на маленькую лодку, что мелодично раскачивается на волнах, а после рушится от одного дуновения ветра. Американские горки, тут нет середины, только тихая песня приближающегося конца.