We were born sick

Быть сыном священника — это не  просто. А уж если ты сын священника-сатаниста тут о счастливом детстве не было и речи. Трэвис помнил, как впервые влюбился: это было в детском саду, лет так в пять. Тот мальчик был кареглазым, с темными каштановыми голосами. Трэвис не помнил его имени, но помнил, как тот красиво рисовал восковыми мелками на  занятиях по рисованию. А ещё тому мальчику нравилась девочка из их группы. Как-то отец спросил у Трэвиса, нравится ли ему кто-то в садике и тот, дрожа от смущения, рассказал. Поведал о талантливом мальчике с невероятными глазами и улыбкой. Отец криво улыбнулся. Это был первый раз, когда он выпорол сына. Когда Трэвису было семь, отец отправил его в школу. Он попал в один класс с его первой любовью, но мальчик твердо сказал себе: нет. И больше никого не любил. Однако, как только не пытался, ему все равно не удалось забыть. Средняя школа была адом. В первую же неделю Трэвиса окунули головой в унитаз и назвали «педиком». Когда он рассказал об этом отцу, тот снова выпорол его. За что? Не ясно. Тогда-то, после нескольких прогулок к школьному туалету в компании задир, парень решил идти в наступление. Он стал как они — нет — лучше, чем они. Никто не лез к нему теперь, опасаясь заработать в лучшем случае парочку ушибов и синяков, а в худшем… Впрочем, этого лучше не знать. Трэвис проклинал тот день, когда в школу заявился новенький — тот странный тип с девчачьими хвостиками и маской на лице, которую он называл протезом. Долбанный Сал Фишер, который, даже не успев открыть рот, привлекал к себе тонны внимания. Грёбаный голубоволосый идиот, он раздражал Трэвиса всем своим естеством. Своими дурацкими хвостиками, бело-розовым протезом, пидорскими дырявыми джинсами. Своими ненормальными друзьями-гомиками. А главная бесящая черта — Салли-кромсали был хорошим. Этому придурку вечно нужно было кого-то спасать и влезать в передряги. И Трэвис никогда бы не признался даже самому себе, что он волнуется. До ужаса переживает, что с Фишером, его главным, блять, врагом, что-то случится. Он боялся за него– за Салли, тупого идиота с тягой к неприятностям. Но было то, чего Трэвис боялся больше всего. Он боялся, что влюбился. «Нет, — говорил он себе, — я вовсе не люблю этого странного худощавого мальчишку. Я не думаю о нем по ночам и не вижу его лица, скрытого ото всех, во снах.» Трэвис знал, что лжет. И он устал. В тот день он пытался. Он написал записку, как мелкая влюбленная девчонка, но этот лист вслед за десятками других полетел в мусорку школьного туалета. Теперь он плакал. Чёрт. Он не должен. Это не правильно. А если кто услышит? Таки услышали. Вернее, услышал. И ни кто иной, как грёбаный Салли Фишер. Этот чёртов мудак. Ходячее напоминание о неправильности Трэвиса. Вот же блять. Салли не смеялся. Он предложил дружбу и сказал, что не ненавидит его. В тот день Трэвис думал, что умер и попал в рай. Когда Сал впервые привел его посидеть с компанией своих друзей, все они наверняка подумали, что тот сумасшедший. А Трэвис даже не знал, что сказать. Но вскоре, после того, как они разговорились, границы будто стёрлись, а прошлое было забыто. Это были его первые друзья. Когда Салли впервые поцеловал его, прижимая к холодной стенке туалета, Трэвис едва не задохнулся, а его сердце, казалось, вот-вот разлетится на тысячи крошечных частиц. Только несколько позже парень понял, что для того, чтоб поцеловать его, Фишер снял протез. Трэвис помнил, как он был счастлив, лёжа на коленях Сала в душной комнате в апартаментах. Как теперь уже его парень, позволил ему расстегнуть застёжки на затылке и взглянуть на испещрённое шрамами лицо. Вернее, того, что было прежде лицом. Как держал Салли за руку, незаметно, исподтишка, прячась от  косых взглядов.     Трэвис не был верующим, но каждую ночь, засыпая, молился за них. Молился за Салли, за это чёртово недоразумение, заставляющее его каждый раз умирать и возвращаться вновь. Парень молился, чтобы отец ничего не узнал, ведь тогда никому из них не жить. Каждый раз, целуя Сала, Трэвис говорил себе: « Когда-то это нас погубит».