солнце

      Когда Антон улыбался, лучики от этой улыбки разбегались к уголкам глаз, сверкали там и, кажется, даже хихикали. А эти самые глаза, голубые-голубые, смотрели как-то по-особенному ласково, и где-то там, глубоко внутри, теплилось солнце, касаясь своими жёлтыми ладонями других. Весь Антон будто бы был солнцем, что, впрочем, было крайне сложно доказать, да и, если честно, то незачем. Иногда он даже не улыбался какой-нибудь особенно филигранной попытке его насмешить, а иногда смеялся, стоило только кому-то из молодых девчонок, только-только пришедших в театр, отпустить шутку, мол «купил мужчина шляпу, а она ему как раз». Иногда светлые глаза вдруг становились яркими-яркими, и эта голубая лазурь не сулила никому ничего хорошего, а иногда смотрели особенно чувственно и задумчиво, напоминая своим цветом спокойное море, разлившееся от одного берега до другого, которое ничего волновало, да и, по сути, взволновать не могло.       Смотревшее на него из зеркала лицо было одновременно шагинским и чужим. Глаза, нос, уши и рот (хотелось отчего-то посмеяться: «крылья, ноги, главное — хвост!») были абсолютно точно своими собственными, но само по себе лицо уже давно не было каким-то по-детски молодым, больше напоминающим щенячью морду, и от этого открытия становилось не по себе. Кажется, это называлось взрослением. Только, чёрт возьми, взрослеть не хотелось совершенно, даже если процесс невозможно было обернуть вспять, как никому ещё не помогала попытка перевести стрелки часов назад. Тут же почему-то подумалось что это сущая глупость, и, безусловно, так оно и было. Максим, сидящий на небольшом мягком диванчике, поставленном в гостиной, которая на самом деле была скорее продолжением кухни, по наставлению его же мамы, явно ничем подобным озабочен не был.       Матвеев почти не улыбался, он усмехался, хмыкал и просто фыркал, как сытый кот. Таким он и был. Пригревший под лучами солнца свою наглую морду, подранную где-то в драках с теми, кто посягал на его территорию (или, что ещё хуже, на его солнце). Для Шагина у него всегда находилась улыбка, самая тёплая и обворожительная из всей коллекции, какая могла бы предназначаться для родителей или любимых. Антон до сих пор сомневался, что входил в одну из этих категорий. Они учились на одном и том же курсе в МХАТе, снимались в одних фильмах и даже чай пили из одной кружки (с дурацким карикатурным псом, гнавшимся за своим хвостом), и везде он бегал хвостом за старшим товарищем, не важно, были ли это Мэлс и Фред, Верховенский и Ставрогин, а может и обыкновенные Антон с Максимом. Но тут же вспоминалось, как Матвеев, не сняв с себя парика и не смыв грим с лица, самозабвенно целовал его в такси, а потом выскочил где-то совсем рядом со своим домом, оставив только красную помаду на чужих губах (пахнущую отчего-то цитрусовыми) и обалдевшего таксиста на переднем сиденье, которого хватило только на то, чтобы выдать: «ничего себе у тебя баба». Вспоминалось, как они дурачились на съёмках, делая совершенно дурацкие фотографии и корча рожи там, за камерой, ожидая пока партнёр не захохочет так, что из-за брызнувших из глаз слёз придётся исправлять грим. Вспоминались сотни таких же вечеров как этот, когда Шагин устраивался рядом, так, чтобы плечо совпадало с плечом и запястье с запястьем, когда Максим трепетно касался его шеи длинными пальцами, целовал в светлую макушку, волосы на которой шли лёгкой волной, особенно когда отрастали, и шептал какую-то дурость. Вспоминалось, как он выучил его любимые стихи и орал под окнами всю ночь так проникновенно, что даже бабушки мешать не стали, видимо, думая что он притащился к девушке. Девушка улыбалась своими тонкими губами, называла дебилом, но всё равно впустила в квартиру. Вспоминалось, и сразу не оставалось никаких сомнений: любит, даже если по-своему и совсем не так, как об этом написано в сценариях или стихах.       — Ну чего ты там рассмотрел? Что-то новое нашёл? Надеюсь не третий глаз, потому что этого наши отношения не переживут.       Антон улыбнулся, а потом рассмеялся так, как умел только он.       — Ты придурок.       — Ты не лучше, Тош.       И тепло расплескалось в грудной клетке, выливаясь за её края, грозясь устроить здесь потоп, не меньше. Тепло заставляло глупое сердце пропустить пару ударов, чтобы потом забиться в несколько раз сильнее. Бывшие дивы, давно перешагнувшие отметку в пятьдесят лет, непременно сказали бы, что у него сердечная недостаточность и непременно нашли бы над верхней губой белый треугольник, но их тут, слава богу, не было. Был только Максим.       — Выглядишь как влюблённый подросток.       Размышления о собственном возрасте отступили и, кажется, отступились. Чужие глаза, в которых страстный зрачок переходил в поразительно густые ресницы, смотрели прямо на него, и противиться им не было сил. И желания тоже не было.       — Так и есть. — Антон улыбнулся куда-то в чужую шею, отвоевав себе место на мягком, но отчаянно узком диване.       — И в кого, позволь спросить? — в серо-зелёных глазах сверкнула ревность, такая по-детски жгучая и опрометчивая.       — В тебя.       Когда Антон улыбался, лучики от этой улыбки разбегались к уголкам глаз, сверкали там и, кажется, даже хихикали.