Выбор

      Трудно следовать собственному пути, когда с самого детства тебе всеми силами навязывают чужой. В этой простой истине мне удалось убедиться на собственном опыте. Горьком или нет — решать, увы, не мне. Слишком предвзято тогда выйдет. Скучно.       В четыре года я возненавидел подвалы, тьму и сырость, а крыс боялся до сорванного голоса. В шесть с темнотой и сыростью смирился, а крыс научился отгонять. Да и как не научиться, если их логово посещаешь чаще, чем улицу. Примерно тогда же понял, что никогда нельзя попадаться отцу с неподобающей аристократу литературой. Именно попадаться. Про чтение никто ничего не говорил. Или говорил, но это прошло как-то сквозь сознание. В семь осознал, что тьма в подвалах далеко не непроглядная. В десять необъятность территорий, доступных мне для исследований. К одиннадцати годам до меня в полной мере дошло, что попадаться на глаза отцу с чем-то, чего он не приказывал (принести, сделать, доказать, прочесть, выучить — подчеркните нужное) равносильно добровольной ссылке в подвалы, которые я уже почти любил. Почти, потому что только на втором курсе, прибыв в поместье на Рождественские каникулы мне, наконец, удалось обнаружить Ту книгу. Глупо, наверное, признавать, что примерно в то же время я осознал какие чувства во мне будит взгляд твоих зеленых глаз. Хотя как осознал… мне помогли. До сих пор не понимаю, проклинать мне Тео или благодарить…               Можешь ли ты просто представить, скольких сил мне стоило не вздрогнуть в тот момент, когда рука отца в черной перчатке опустилась мне на плечо в том книжном перед вторым курсом?             На третьем пытался тебе помочь. Впрочем, как всегда. Самым глупым и бездарным образом, под прикрытием глупейшей издевки, но разве был у меня иной выход?..            О да. Я уже вижу, как с горящими протестом глазами и упрямо сжатыми зубами ты кричишь прямо в лицо:              «Выход есть всегда!»               Я готов боготворить и ненавидеть эту твою черту. Она так часто вытаскивала тебя из всех передряг, в которые ты просто невообразимым образом умудрялся попасть, но неисчислимо больше раз опускала меня все ниже в твоих глазах. Ведь ты уверен, что я следую своему пути, что все мои действия, мои методы, мои решения — действительно мои.               Я смутно вижу конец «своего» пути. Пути, который с молчаливого согласия матери запланировал для меня отец. Кем я стану в конце? Как мне кажется — вторым отцом. Идеальным Малфоем. Ведь это мой выбор, так? Для тебя он уже сделан. Ты уже воочию наблюдаешь, как я планомерно становлюсь жидкой субстанцией, неспособной на принятие собственных решений, правда?             Нет.               Если бы не подвалы со странными надписями и рассеивающейся, стоит к ней привыкнуть, тьмой, все было бы именно так. Трость у отца все же тяжелая, а набалдашник с выступом. Какой, спрашивается, выбор? Но именно там, в подземельях, я понял, что отличаюсь. Они изменили меня. Пробудили. Сделали... не знаю. Тем не менее: зрение перестраивалось, восприятие и память начинали работать по-другому. Два прохода, которые не различить взрослым, вооруженным всевозможными артефактами, для меня будто два цвета. Они просто разные. Так было, когда я был еще совсем ребенком. Не то чтобы, когда мне исполнилось четырнадцать, я перестал им быть, но именно в то лето все стало острее. Очевиднее.               Отец вновь решил наказать меня своим излюбленным способом. Ведь он так удобен. Я не мельтешу перед глазами, не устраиваю истерик, усваиваю урок и еще несколько дней после окончания наказания не выхожу за пределы собственной комнаты. Да и нежелательных следов оно не вызывает, как некоторые иные методы его воспитания. Одни сплошные плюсы.              На этот раз причиной послужили мои выходки на третьем курсе (я даже успел испугаться, что отец сквозь детский идиотизм смог разглядеть истинную причину моих поступков. Хотя, с другой стороны, он бы ни за что не стал слушать слова Люпина о том, что страх лечится смехом, верно? Так что мои опасения оказались заранее беспочвенными), позорившие имя Малфоев, и… одна неприметная шкатулка, обнаруженная в моей комнате, в которой хранились уменьшенные стопки маггловских книг вперемешку с альбомами, блокнотами и маленьким набором принадлежностей для рисования. Она вывела его из себя настолько, что он установил сроком наказания два месяца. Два чертовых месяца в темном сыром подвале, наполненном крысами, иногда змеями и кучей насекомых, с кормежкой, доставляемой домовыми эльфами дважды в день, для четырнадцатилетнего пацана. Звучит абсурдно, но я прекрасно видел ярость в его глазах и понимал, что он готов пойти дальше.       Это был первый раз, когда вмешалась мать. Первый раз, когда я почувствовал злость вперемешку с беспокойством и каплей заботы, тонущие в океане досады, направленные на меня. Первый раз, когда я распознал чужое, на себе.               В следующем году вместо Хогвартса я поеду в Дурмстранг. Таковым оказалось условие отца на сокращение срока наказания до одного месяца. Ведь отправить меня учиться в Хогвартс изначально было идеей матери. Он ближе, потому родители могли следить буквально за каждым моим шагом. Дурмстранг же… это такая своеобразная ссылка из Англии до окончания учебы.               Почему именно ссылка?       К каждому новому ученику за месяц до начала занятий приходит учитель и забирает его вместе с вещами. Из-за секрета сохраняющего местоположение учебного заведения в тайне, а также наличия самой тайны, туда нельзя добраться камином, обычной аппарацией, поездом или иными путями, которые могли бы прийти в голову любому магу. В результате, посещение дома доступно лишь на один единственный месяц лета, при наличии уважительной причины, изложенной в прошении, отданном на рассмотрение в руководство школы. Надеюсь, не нужно уточнять, что оно должно быть одобрено, верно? В остальное время Дурмстранг представляет собой школу-интернат, где ученики живут до окончания учебы. Однако главная особенность заключается не совсем в этом. Территория школы — это своеобразный информационный вакуум. Семьи учащихся никогда не узнают, что действительно происходит на территории учебного заведения. Единственными источниками информации для них являются письма собственных чад, которые не всегда хотят уведомлять близких о некоторых особенностях собственного обучения, и табель об успеваемости, рассылаемый каждые полгода. Однако для учащихся действует абсолютно то же правило. Им не приходит газет и судить о происходящем в большом мире они могут лишь со слов родителей, друзей… Это и не только я узнал гораздо позже. Сейчас же…               Шкатулку, вместе со всем содержимым, отец сжег у меня на глазах перед тем, как захлопнуть дверь ведущую в подземелья, оставляя в кромешной тьме.              Я чувствовал всю его ненависть вперемешку с отвращением направленные на меня. Или эту шкатулку?.. Как я мог не понимать всю тщетность своих надежд?               Было больно. От тихого фырканья матери и острой досады, исходящей от нее, ощущение собственной ошибочности, только усилилось. Про обиду и говорить не стоит. Она мучает меня лет с восьми. Теперь же, когда я узнал, что в действительности испытывают ко мне родители, я был даже рад? Возможности исчезнуть. Ведь всем сразу станет проще. Все, что будет происходить в Дурмстранге никоим образом не отразится на репутации Рода, а значит и родителях.              Обидно, больно, холодно, сыро. Уже, правда, не темно. Однако покалывание, прокатывающееся по позвоночнику от затылка до самого копчика и концентрирующееся в районе лопаток, ни капли не способствовало сбору разбушевавшихся эмоций в одну кучу. Хотелось кричать до жалкого хрипа, биться головой о стены, проломить чертову дверь и спросить у отца: «Почему?» Неужели из-за жалкой стопки маггловских книг? Только из-за этого в его эмоциях было столько неподдельного отвращения.. Или из-за того, что единственный сын паре взмахов палочки предпочел карандаш? Это… я не понимал. Просто не мог понять, уходя все глубже в подземелья. У меня ведь еще месяц впереди.              И нет. Это были не слезы. Просто сырость. Ничего более.              Книга, которую я нашел здесь когда-то, пульсировала и норовила оставить ожог в ямке между ключиц. Я всегда носил ее в уменьшенном виде на серебряной цепочке, служившей в ней закладкой. Раньше она не открывалась. Но то раньше. Сейчас все будет по-другому. Четырнадцать лет всегда являлись для магов одним из важнейших переломных моментов.       Время Малого Совершеннолетия.       В древние времена оно ознаменовало начало самостоятельного пути юного мага. Сейчас об этом почти забыли. Однако, именно начиная с четырнадцати и вплоть до Полного Совершеннолетия Маг, так или иначе, выбирает свой путь и собирает свое близкое окружение — людей, с мнением которых он будет считаться всегда.       И этот выбор, теперь, останется за мною.