Часть 1
5 января 2020 г., 22:29
Он не держал никакого зла и даже отомстить не хотел, но образ его собственной золотой маски, раскалывающейся на части, запечатлелся в сознании, словно свет солнца под веками.
А ведь он так любовно её создавал.
Гладкие, блестящие изгибы черепа для Хиггса определённо были чем-то большим, чем просто хиралием, которому придали физическую форму. Не просто маска - его второе лицо. Защитник и прикрытие от внешнего мира. Друг и соратник в самой непредвиденной ситуации. Надёжный спутник в безмолвном побеге, который он совершал от самого себя с самого момента обретения ДУМа. Именно поэтому лишить неё было всё равно, что заживо освежевать.
ДУМ давал многое, но, как оказалось, отнимал ещё больше. Хранитель, конец всего живого, тьма самой Вселенной. Чуждое во времена его курьерского прошлого чувство силы наполняло собой до отказа, теплом разливаясь по венам и капиллярам. Подобное стоит вкусить лишь раз - потом уже не остановишься никогда. Хиггс искренне считал, что это не самая дурная вещь, в которой он мог найти утешение. Он так упивался новыми ощущениями, что и заметить не успел, как стремительно всё вышло из-под контроля. ДУМ никому не оставлял шансов на компромиссы, никаких обещаний или условий. Хочешь силы - жертвуй телом и душой. И Хиггс поставил на кон тёмной материи абсолютно всё, что имел. Он отдал ей свою удушающую боль, свой обжигающий холодом страх. Его истерзанная плоть стала ей хлебом, кровь - терпким вином. И разве этого было мало?
Какова морская соль на вкус?
Серый песок Берега отливал золотом и омывался зелёным омутом, пена которого растворялась в огромных гниющих тушах мёртвых китов.
А какова вина?
Когда Хиггса оставили совсем одного, здесь, эхом, которому было не обо что разбиться, существовал единственный звук. Шесть букв, четыре слога, одно имя - Амелия. Ну конечно. Спаситель и палач. Начало и итог. Крах и гибель. Та, кто даровала ему эти силы. Та, кто их отняла. Она была для него Богом, а он для неё был всего лишь очередным. Пушечным мясом, рычагом давления, марионеткой, наивно считавшей, что тянет за ниточки на пальцах кукловода. Это была её воля, это был её замысел, это она использовала его как оружие, но убитых этим оружием она не станет делить с Хиггсом. Ответственность всегда будет только на нём.
Нужно было выходить из игры раньше, чем свершится фатальная ошибка, но ей удалось связать его пустыми обещаниями слишком много раз.
Он не держал никакого зла.
Теперь всё произошедшее казалось горькой закономерностью, расплатой за то, что он посмел надеяться, что это будет длиться вечно. За то, каким дураком он был. Его использовали, выжали абсолютно всё, что он мог дать, и натурально выбросили умирать, да ещё таким изощрённым способом. И поделом. Что ещё можно взять с испорченного груза? Хиггс мог бы сравнить себя с щенком, которого больно схватили за шкирку и ткнули носом во всё, что он натворил, только вот щенок, предчувствуя опасность, всегда забивается в самый дальний угол. А ему даже забиться было некуда.
От чувства собственной беспомощности в горле вставал ком, начинало тошнить и жгло глаза.
Твоя маска пошла трещинами.
Давай.
Сдавайся.
***
Поток мыслей Хиггса, хаосом проносившимся в сознании, прервала рука, мягко лёгшая на его затылок. Короткие пальцы зарылись в тёмные волосы, аккуратно их перебирая и поглаживая. Хиггс приподнял голову с груди Сэма, на которой он лежал всё это время, и упёрся в неё подбородком. Во времена, когда они были врагами, он никогда и вообразить не смог бы, что Сэм способен проявлять столько нежности. Хотя корректно ли вообще для Хиггса говорить «столько»? Он в жизни не знал, что такое нежность и даже самое малое её проявление уже было для него всем. Он в блаженстве щурил глаза, принимая ласку, словно домашний кот, и раскрыл было рот, чтобы задать один из своих глупых вопросов, на которые Сэм так не хотел отвечать. «Уверен, что не совершаешь ошибку?», «по-твоему, я заслуживаю чего-то хорошего?», «почему ты просто не бросил меня на Берегу?» и сотни вариаций им подобных. Одни и те же. Каждый день. Кто вообще сможет дать вразумительный ответ на такое? Хотя, казалось бы, в них не было ничего особенного, для Сэма каждый такой вопрос был подобен удару ножа. Будто такое нельзя произносить вслух. Будто это тщательно спрятанный скелет, который с остервенением пытаются вытащить из тёмных недр шкафа. Поначалу Сэм замирал от них, делая вид, что не услышал, затем стал игнорировать, постепенно понимая, что Хиггс, по сути, задаёт их так, для галочки и, наверное, для какого-то своего личного успокоения. А затем осознал, что лучшая тактика это резко подтянуть его за шиворот майки к себе и накрывать его губы поцелуем после первого же произнесённого слога. Банально, но зато как действенно! На Хиггса, падкого до любых тактильных контактов, подобное действовало хлеще дозы новокаина в кресле стоматолога - из головы всё выветривалось сразу же. Но на этот раз Хиггс самостоятельно предпочитает промолчать. Когда их взгляды встречаются и не отрываются друг от друга, кажется, целую вечность, никто из них не произносит ни единого слова. Никто из них не произносит ни слова, даже когда Сэм внезапно, но осторожно опрокидывает Хиггса, только чтобы оказаться сверху, властно занести его запястья над головой, и вжать своим телом в мягкие простыни на кровати. Никто не из них не произносит ни слова, когда их одежда отправляется куда-то в дальний угол комнаты. И никто из них не произносит ни слова, когда тускнеет свет.
