Спелая вишня

      Здесь музыка доносилась уже не так громко. Она всё ещё слышала приглушённые биты, но они уже не отвлекали, не били по вискам, не отдавали глухой вибрацией по стенам. Она вздохнула, выпустив воздух через нос, прикрыла глаза, зачесала пальцами темные волосы назад. Она была красивой, хоть и выглядела уставшей. Короткие черные шорты очень интересно обтягивали бедра, чуть задирались на ягодицах. Такого же цвета капрон блестел на стройных ногах, в некоторых местах виднелись стрелки. Открытые острые плечи, такие чистые, а в этом свете, казалось, вовсе белые. Она всегда была такой: светлой, практически прозрачной, с копной вьющихся черных кудрей, и этот взгляд… Холодная сталь, в которой можно было видеть всех чертей, что сидели в этой буйной голове. И он их видел. Он любил за ней наблюдать, а она любила делать вид, что не замечает его. Любила красиво выгибать спину, ставить ножку именно так, чтобы его взгляд почти ощутимо скользил по коже, красиво поворачивать голову, а затем делать резкое движение, обязательно, чтобы волосы падали на правую часть лица. Он прислонился плечом к дверному косяку. В его руке играла бликами от света янтарная жидкость в бокале. Он, не спуская глаз с девушки, сделал жгучий глоток, облизал нижнюю губу и шумно выдохнул, когда она, наконец, повернулась к нему. Девушка скрестила руки на груди, подчёркивая так свое декольте, и призывно вскинула бровь, окидывая мужчину выразительным взглядом. Сталь в ее глазах плавилась, благодаря недавно выпитому алкоголю. — Наскучило веселье? — его немного хриплый голос дошел до нее волной, на что тело тут же отреагировало: кожа покрылась мурашками. — А тебе? — специально заданный встречный вопрос, чтобы не выдавать своих намерений. Она хотела поиграть. — Уже давно, — он сделал вид, что не заметил, как она прикрыла глаза и прикусила нижнюю губу, съедая алую помаду. — Выпьешь? Он прошел вглубь комнаты, вальяжно уселся на диван. Его поза буквально кричала своей сексуальностью: широко расставленные ноги, расслабленный корпус, и руки, что покоились на спинке. Она не удержалась и проскользнула взглядом по его крепким плечам, что обтягивала черная рубашка. Задержалась на точеных ключицах, что выглядывали благодаря паре расстегнутых пуговиц на вороте. Она уже была знакома с его телом, но каждый раз признавала поражением перед его красотой. Он также позволил себе такое удовольствие в виде рассматривания девушки. Она его привлекала, даже очень. Ему нравилось на нее смотреть, а смотреть было на что. Пускай она была значительно младше его, но выглядела взрослой, знающей себе цену женщиной. Он невольно сравнивал ее с чародейкой из одного польского романа, уж больно сильно характером она походила на героиню фэнтези. — Так что? — оба не заметили, что пауза затянулась, и он решил прервать ее. — Я сегодня достаточно выпила, — она слабо махнула ладонью, а на тонких пальцах блеснуло пару колец. Он знал ее любовь ко всяким побрякушкам. Каждый раз на ней висели какие-то дешёвые украшения, заказанные, скорее всего, с интернет-магазинов. Он считал, что она должна носить благородные металлы и драгоценные камни. Она же ограничивалась обычным железом и стеклом. — Разве? Мне казалось, что ты не притронулась ни к одному бокалу, — он хмыкнул, припоминая, как пару часов назад она стояла с одним стаканом, в котором плескался мартини. Содержимое даже через час не убавилось. Она улыбнулась ему в ответ, отчего на ее щеках проступили ямочки, которые он заметил даже при плохом освещении. Она, оторвавшись от подоконника, у которого все время стояла, прошагала к нему и уселась рядом. Недостаточно близко, но их колени все равно соприкасались. И он готов был поклясться, что его джинсы в этом месте прогорели, и он голой кожей ощутил холод капрона. — Не люблю мартини, — призналась она, поворачивая к нему голову. Она сразу же приметила этот почти что сошедший засос на его шее. Прямо под ухом, на выступающей жилке. Она сжала губы и тут же отвела взгляд в сторону: сама любила целовать там его. — Это не мартини, — он подался вперёд, отрываясь от спинки, лёгким движением подхватил бокал и, чуть наклонился к ней. Он чувствовал, как от нее пахнет вишней. И, самое интересное, она никогда не пользовалась духами. Он знал, что она любила всякие пахучие гели, масла и крема, но в приоритете всегда была вишня. — Знаю, ты ведь тоже не любишь мартини, — она слегка повернула голову, наслаждаясь тем, что он снова вдыхает ее запах. Она улыбнулась уголками губ и подсела ближе, отчего он угодил носом в ее волосы. И он не отстранился, тут же притянул ее к себе сильнее, зарываясь в ее локоны почти всем лицом. Она пахла изумительно, от этой спелой, сочной вишни ему хотелось пить. А именно испить из ее сладких и пухлых губ. — Зато я люблю тебя, — промурлыкал он, опускаясь к ее шее, намеренно задевая губами кожу. Она чуть приоткрыла рот и сдавленно выдохнула. Кинутая им фраза ранила до глубины, задевая сердце. Любил, конечно он любил. Только все равно не мог ограничиться одной. — Знаю, — сипло пробормотала она, чувствуя, как он оставляет мокрый поцелуй на ее плече. А самое обидное, что она любила тоже. И после Ирины, после Светланы, и даже после Валерии… — Злишься? — его шепот, на грани с тишиной, горячий, но в тоже время отдающий холодом, коснулся мочки ее уха. И ей бы ответить «Да!», отмахнуться от него, влепить пощечину, вылить содержимое бокала ему на штаны и уйти. Но нет, она даже не шелохнулась, лишь сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. — Должна, но не могу, — ее голос дрогнул, и он понял, что она на грани. На тонкой грани женского бессилия. Он многое понимал, в свои тридцать один обрёл уже разум, а, как говорил его отец: «Мозги на место встали.» Поэтому прекрасно понимал, что она чувствует и почему порой не хочет на него смотреть, почему отводит взгляд от его шеи или губ, почему принюхивается. Не понимал одного: почему по-прежнему продолжает любить. Не то, чтобы он пытался отвадить ее от себя частыми изменами, нет. Он не умел по-другому, никак не мог. К тому же, он привык к простому, ни к чему необязывающему сексу. Измена? Нет, просто мимолётное отвлечение, способ выпустить пар. И всего-то. Особенно с его работой. С его нервами. Ежедневным риском. Как он мог позволить себе навредить ей? Ударить? Задушить? Нет, подобная участь ждала тех других, безликих девушек, которые уходили от него с синяками. Света, Юля… Неважно. Главное, что не она. — Перестань… Она слабо увернулась от его очередного поцелуя. Наклонилась, схватила бокал и одним глотком осушила его. Прекрасно знала, что не выдержит, не сможет ему сопротивляться. Никогда не могла. Он вздохнул и откинулся на спинку дивана. Проворно вытащил пачку сигарет и, не спрашивая, закурил. Потому что знал, что она не против. Никогда не была. Она прикрыла глаза, пропуская тяжёлую жидкость во внутрь, позволяя разливаться жгучими реками по жилам, дурманить голову. Крепкая отрава. Еле ощутимый запах никотина уже достиг ее носа, окутал волосы, погладил плечи. Он любил, когда она пахла не только вишней, но и сигаретами. Теми, что он курил. — Когда ты уезжаешь? — выпустив струю сизого дыма, спросил он. Тяжкий вопрос словно разрезал воздух между ними, и она резко обернулась. Он даже услышал, как у нее хрустнули шейные позвонки. — Откуда ты знаешь? — беспокойно сорвалось с ее губ. Кривая ухмылка исказила его губы. — Я знаю все о тебе, детка, — очередная затяжка. И это правда. Он знал все, даже догадывался, какое белье сейчас на ней было. И он не раз ловил себя на мысли, что это уже смахивает на маниакальную одержимость ею, девчонкой двадцати лет. А потом вдруг соглашался, да, одержимость, и что? Он осознавал, что в какой-то момент обрёк ее на себя, и она уже не в силах даже смотреть на других. Всегда искала взглядом только его. И ему это нравилось. Даже слишком. — Послезавтра, — сухой ответ и тяжкий вздох. Он помолчал, выпуская неровное кольцо дыма, которое тут же устремилось к потолку. Но так и не достигло и половины пути, растворившись где-то над их головами. — Надолго? — На пару недель. Мама настаивает, чтобы я окончательно к ней переехала в Тобольск. — И? — Не знаю... Он знал про натяжные отношения с матерью и про ещё больше сложные отношения с отчимом. С упырем, которого он готов был удавить. Ради нее. Но и также ради нее он его не трогал. — Отец твой что? — он затушил сигарету о столешницу, оставляя на ней грязный пепельный след. — Оставил решение за мной, — она слегка пожала плечами, слегка укоризненно смотря на его действия. — Я не буду просить тебя, ты знаешь. Решишь сама. Но, — он бесцеремонно схватил ее одной рукой за талию, другой же перехватил бедро и рывком усадил на себя, — сейчас ты здесь, со мной. И я волен решать, что мне с тобой делать. Верно? Она, словно завороженная смотрела на него. Или, скорее даже, в него. У него были прекрасно-синие глаза, словно драгоценные камни, но именно сейчас она видела всепоглощающую тьму. Зрачок съел цветную радужку, отражая через себя всю похоть. Она кивнула, и пару прядей упали на светлый лоб. Он тут же убрал волосы, зачесав их ей за ушко. Он очень любил, когда ее прекрасное лицо было открыто. Ее миниатюрные ладошки легли на его твердые плечи, и тысячи разрядов электрического тока поразило его в том месте. Только она так умела делать с ним. — Ты ведь все равно скучать не будешь, — не скрывая горькой печали, сказала она, опуская ресницы. — Не буду, — слишком жестоко ответил он, тут же ловя губами ее горечь, пробуя на вкус ее печаль. Она всегда ему отвечала, открывалась, сдавалась. И сейчас, пропустив его язык в свой рот, она проиграла, хотя даже и не собиралась выигрывать. Ее руки обвили его шею, и он был уверен, что эта петля из ее ручек, однажды сомкнется так сильно, что переломает ему позвонки. Но у нее и в мыслях подобного не было. Ее упругая грудь соприкоснулась с его — широкой, твердой, непоколебимой. Он четко ощущал, как колотится ее сердечко — маленькое, трепетное, хрупкое. Он не раз представлял, как держит его в своей ладони, а затем сжимает в кулаке до тех пор, пока красный сок не стечет с его ладони. Красный, как вишневый — ее любимый. Потому что она доверила свое сердце ему прежде, чем поняла, каков он на самом деле. И вернуть орган уже не получалось. Как бы она не хотела. Его широкие ладони уже успели пробраться в штанины шорт, а пальцы нащупать ткань белья: мягкий хлопок. Он тут же улыбнулся, когда нашел подушечками шершавую нашивку. Угадал сразу же, признал те трусики, которые снимал с нее, когда лишал девственности. Она не придала значения его ехидной ухмылке сквозь поцелуй. Продолжала отдавать всю себя, изо всех сил хватаясь за него, лохматила его темные волосы, оттягивала их на затылке, цеплялась за сильные плечи. Каждое ее действие кричало только одно: «Не оставляй меня!» И он все прекрасно понимал. Только отвечать не собирался. Продолжал наносить сокрушительные удары, зная, что скоро она не выдержит и посыпется. Прямо в его руках. А он соберёт ее заново. Поставит на ноги, воскресит из пепла, сделает сильнее и твёрже. Такую, что сможет дать ему пощечину. Она тихо застонала, когда его губы прошлись по шее и захватили ключицы. Не оставили без внимания и декольте, где кожа от укусов начинала стремительно краснеть. Как и ее щеки. Она до сих пор краснела, а он все не мог перестать этому удивляться. Зато раскрепостилась, и уже сама стянула с себя кофту, а затем и лифчик. Раньше, вспоминал он, она не давала свою грудь даже через бюстгальтер, чем злила и раззадоривала его. Сейчас же, только по одному его взгляду, готова была оголиться. — Я тебя испортил, — усмехнулся, отлипая от нее и откидываясь назад, чтобы рассмотреть ее. Ему безумно нравилось видеть ее такой: разгоряченной, тяжело дышащей, полностью зависящей от него, влюбленной. И, что самое прекрасное, на нем. — Ну? Дальше раздеваться будешь или мне снова рвать эти блядские вещи на тебе? В его голосе скользило напускное раздражение, которое она научилась прекрасно угадывать. Но даже при этом, все равно выполняла все его капризы, потому что знала, что распалиться он мог так же легко, как и спичка: всего одно неловкое движение. Она соскользнула с его колен, вставая прямо перед ним и сдувая пряди с лица, начала возиться с пуговицей на шортах. Та почему-то не поддавалась тонким дрожащим пальчикам. Он с пару секунд наблюдал за ее потугами, а затем, выругавшись, резко выпрямился и схватил ее за бедра, притягивая к себе. Она тут же упёрлась руками ему в плечи, чтобы устоять на ногах. — Специально вынуждает меня рвать ведь, сучка, — прорычал он, резким движением рванув ширинку шорт, от чего пуговица отлетела в сторону. Лишь по звуку было понятно, что она улетела куда-то на пол. — Что, мелкая дрянь, успела уже промокнуть? — Снова я дрянь? — чуть проскулила она, ощущая, как его пальцы проходятся по ткани влажного белья. — Снова, — утвердительно он кивнул, обсасывая свой палец, удовлетворительно отмечая, что она по-прежнему течет от него, словно течная сука. — С тебя только что не капает, детка. Не стыдно? — Нет, — она медленно опускается на колени, специально задевает губами его плечо и выпирающую ключицу. — Сам говорил, что мне нечего стыдиться. — Верно, — он хмыкнул, довольный тем, что она помнит его слова в порыве страсти. Он проводит рукой по ее горящей щеке, гладит нежную кожу, зарывается пальцами в густые волосы. И ему кажется, что вишня заполняет все собой, даже вытесняет терпкий аромат никотина. Она следит за тем, как он прикрывает глаза. Она аккуратно расправляется с его ширинкой. В этот раз удачно, руки уже не дрожат. Она все уже прекрасно знает и умеет, поэтому ему не нужно говорить ей что и куда. А ведь раньше он буквально учил ее, чуть ли не показывал. И она быстро схватывала. Он еле сдержал первый полувздох-полустон, когда ее губки обхватили головку члена. Нежные движения, от которых ему всегда хотелось кончить преждевременно. Он закрывал глаза, с силой сжимал ее волосы в кулаке, контролируя процесс: то заставлял глотать чуть ли не до упора, то, наоборот, сдерживал. И она подчинялась. — Детка, если ты продолжишь в том же духе, то тебе ничего не достанется, — пропыхтел он, ловя языком капельку пота с верхней губы. Она послушно отстранилась и поднялась на ноги, тут же оттирая ладонью рот. Ее глаза даже в полумраке теперь горели. В ее стали плясало пламя, в которое черти активно подбрасывали хворост. — Ложись, — он поднялся, уступая ей диван. Она, в колготках, которые неимоверно уже бесили его, и в белье, что скрывалось под капроном, легла на живот. Он любил брать её сзади, поэтому не смог сдержать довольной улыбки. Она помнила все и делала все, как нужно. Он избавился от джинс и аккуратно присел поверх нее, ни в коем случае не придавливая своим весом. Упёрся одной рукой в спинку дивана, другой же прошёлся по ее тонкой спине с россыпью мелких звездочек-родинок. Соединил пальцем несколько и уже в который раз пожалел, что не получилось созвездие скорпиона: не хватало всего пары родинок. Смахнул ее волосы с плеч, чтобы в полной мере насладиться видом ее спинки. Наклонился, оставляя пару горячих поцелуев, вызывая у нее новую порцию мурашек. Опустил ладонь ниже, сжал ягодицу и тут же оставил звонкий шлепок. Она даже и не вздрогнула. — Чертова тряпка, — прошипел он, без особого усилия разрывая капрон на упругой заднице. Тут же поддел пальцем трусы, не в силах сдержать ухмылки. — Я помню их. Черт, помню… Ты в них выглядишь слишком по-детски. Снова чувствую себя педофилом. — Мне двадцать… — пробормотала она, сдувая пряди с лица. — Но все равно выглядишь, как маленькая девочка. Маленькая сексуальная девочка, — он спустил с нее трусы, насколько позволяли колготки. Теперь он мог пройтись ладонью по нежной коже, а затем оставить несколько шлепков, что та приобрела насыщенный розовый оттенок: как у спелой вишни. Он снова не смог сдержать ухмылки. Видел, как она сжала кулачки и впилась в обивку дивана, но не издала и звука. Терпела. Он не стал более ее мучать. Заставил ее приподнять бедра для удобства, а пальцами сам раздвинул ее ягодицы, тут же проходясь головкой по влажным складкам. Она застонала, подалась навстречу. Просила без слов. — Что такое? Уже не терпится? — Пожалуйста… — прохрипела она в диван. И он услышал ее мольбу. Ответом ей послужил резкий толчок в ее теле. Она вскрикнула, выгнулась в спине, даже привстала на локтях, чтобы подстроиться под его ритм. Но он не позволил, надавил на спину ладонью, впечатывая ее обратно в диван, заставляя с трудом выдыхать из-за волос, что липли к лицу, тереться щекой о шершавую обивку, царапать рукой пол. Он, упираясь одной рукой в спинку, не щадил ее. Входил быстро, резко, с усилием вдавливая хрупкое тельце в диван. Тот скрипел, дрожал, царапая ножками пол. Но кого это волновало? Правильно, никого. Он сам с трудом дышал, выдыхая через раз, но не останавливался. Потому что не мог. Потому что не хотел. Она по-прежнему была узкой, тесной, но чертовски мокрой и скользкой. Он знал, что ей было больно, когда он вот так вот вдалбливался, но также знал, что ей это нравится. Поэтому он слушал ее частые стоны и редкие вскрики. Он выругался и склонился к ней, упираясь в сиденье дивана. Его тяжёлые выдохи обжигали ее между лопаток, туда же падали капли пота с его лба. И там же он оставлял поцелуи, не обделяя вниманием ни одну родинку на ее коже. Она все равно умудрялась приподнимать бедра, толкаться ему навстречу, выкрикивать его имя и просила не останавливаться. И он все слышал. — Куда?.. — он всегда спрашивал, даже если и знал ответ. — В меня… — обычно всегда одно и то же скулила она. И он выполнял ее просьбу, полностью изливаясь в нее. И неважно, что ей уже приходилось прерывать беременность из-за неосторожности. Он не спешил выходить из нее, вставать и одеваться. Он аккуратно лег сверху, перенося свой вес на руки и ноги. Ему нравилось слушать ее сиплое дыхание. Он даже мог поклясться, что слышал, как клокочет ее сердце в грудной клетке. Или это его собственное? — Я сказал, что не буду тебя просить, — прошептал он, целуя влажную щеку. — Не буду, но кое-что скажу. — М? — у нее не было сил, он знал это и был доволен собой. — Скажу то, что ты все равно вернёшься ко мне, где бы ни была. Так ведь, детка? — он аккуратно примостил свой подбородок на ее плече, наслаждаясь испариной ее тела. Она не ответила, но ему и не нужно было. Потому что он все прекрасно знал. И она тоже.