Я бы с тобой не дружил

— Как же я тебя ненавижу, тупая вешалка! — На Хенвона снова летит чужая слюна, а в душе закипает ярость, ну сколько, мать твою, можно ругаться? Неужели так нравится вечно доводить до ручки? — Как же ты меня заебал, тупой уебок, лучше бы тебя тут не было, без тебя бы справились, от тебя одни проблемы! Кихен кричит, кидаясь вещами, совершенно не попадая в сидящего в двух метрах айдола, даже не вздрагивая, когда очередной стакан разбивается о стену в сантиметре от его идеального лица. — Молчишь? Сказать нечего? Совсем в голове пусто, да? — Юки скалится, подходит ближе, хочет потрясти на плечи, добиться хоть какой реакции, хочет увидеть отражение своей ненависти в чужих глазах, но видит только презрение и раздражение, и это бесит еще сильнее. — Что, в твоей тупой головушке кроме «Подиум» и «Бицепсы тупого качка» вообще что-то имеется? Хенвон слышит рычание и не выдерживает — вскакивает с места, хватая маленького за запястья — это легко, их разница в росте позволяет хоть на плечо его закинуть и унести, позволяет делать с ним все, что угодно, только лягаться будет. — Хватит орать. — Кихена прикладывают затылком о ближайшую стену в комнате, одной рукой перехватывая его руки, зажимая их над головой вокалиста, а второй — сжимая его шею — Как же ты достал, спокойно разговаривать не умеешь, да? Сука. Юки плюет прямо Хенвону в лицо, чуть дрожа от раздражения, чувствуя себя пылающим вулканом, чувствуя, как до последней клеточки тела, в нем кипит необъяснимая ненависть. Кусаться вместо поцелуев — дело привычное, до боли, до крови, про прокусанных губ, за которые потом бывает стыдно, особенно Хенвону с его-то губами, на которых ничего не скроешь, привкус металлический на языке уже давно стал ассоциироваться с Кихеном — с его яростным взглядом, с его руках в волосах, до боли тянущих их — непонятно, отстранить ли пытаясь или притянуть ближе. — Сука, отпусти меня, немедленно отпусти меня, слышишь? — Кихена никто не держит, он сам в очередной раз вцепляется в плечи Вона, ногтями и через футболку царапая, скалится опять, бедрами в чужие бедра бедра вжимаясь, сгорая от ебанной ненависти — похоти, желая снова спустить тормоза. — Что стоишь? Пережрал Хосоковых стероидов и хуй стоять перестал? Вешалка. Хенвон с силой дает ему пощечину, наслаждаясь тем, как голова вокалиста дергается, а кровь стекает по прокушенным губам, подбородку, стекая на белую, такую чистую футболку, а потом снова сжимает руку на чужом горле до синяков, грубо целуя, слизывая кровь, свободной рукой подхватывая Ки под бедро, отстраняя от стены и кидая на кровать, не заботясь о его безопасности. Будет полезно еще раз приложить его головой об изголовье, но убьется же, немощный. — Быстрее, ну. — Кихен не может ждать, никогда не умел и не собирается учиться, он хочет всего и сразу, чтоб его ярость приструнили, чтоб научили манерам, чтоб такой тихий, спокойных всегда Вонни сделал это, как делает всегда — грубо, без жалости и растяжки, так, чтоб все болело на утро и в глаза остальным посмотреть было стыдно, чтоб все думали на кого угодно — на Чжухона, на Хену, на Хосока, Чангюна, да даже Минхека — но не на Хенвона, но только эти длинные пальцы могут заткнуть вокалисту глотку. — Так не терпится, чтоб тебя взяли, хомячок? — Знает же, как сильно Кики ненавидит это прозвище, как бесится еще сильнее, дергается на кровати, пытаясь вырваться, но это не всерьез, он может попытаться обмануть себя, сказать, что ему это не нравится, что ему не хочется, но он сам нарывается снова и снова, а потом, когда думает, что никто не видит — осторожно касается холодными пальцами синяков на своей шее, слабо улыбаясь. Но Хенвон видит. И потому — никогда н останавливается. — Почему бы тебе не попросить меня? Кихен никогда не попросит, они оба это знают, но он снова вцепляется в длинные светлые волосы, заставляя целовать себя снова, одновременно с этим расстегивая свои джинсы и Хенвоновы — тоже, холодными пальцами залезая под белье, сжимая ягодицы — он с такой задницей его бы обязательно бы выебал, встреться они при других обстоятельствах, если бы они, может быть, встречались бы, но… Штаны Юки оказываются на полу, а сам вокалист снова начинает материться о беспорядке, о том, как он заебался убираться, что единственный мусор, который нужно выкинуть — это сам Хенвон, за что снова получает пощечину, но не затыкается до тех пор, когда Че не входит в него с одного толчка, не заботясь от растяжке. Он боли перехватывает дыхание, и Кихен жалобно скулит, за секунду теряя всю свою неумолимость, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от боли, от чего лицо приходится прятать в сгибе локтя. Хенвон на секунду хмурится, озабоченно пытаясь понять, насколько он проебался — им выступать скоро, а если он что-то повредит этому упрямому ублюдку… — Чего застыл? Не успел войти и уже кончил? Ебанная черепаха. — Голос дрожит, но все еще дерзкий до невозможности, а значит ничего не закончится, пока Ки не потеряет возможности дерзить окончательно. Хенвон двигает бедрами, медленно входя до конца и выходя тоже полностью, давая Ю привыкнуть, и лишь тогда, когда он нетерпеливо пинается, стонет, только тогда Хенвон начинает двигаться быстрее, снова сжимает чужое горло — до Кихена у него таких наклонностей не наблюдалось, но лишь однажды увидев эту истеричку под собой, Че не может избавиться от желания придушить его к чертям собачьим, сломать его худенькую шейку, заставить заткнуться. Мейн-вокал везде до ужаса громкий, в постели тоже, он кричит, матерится, поливает Хенвона и всю его семью грязью, ненавидит, кажется, но под конец теряет способность говорить вообще, только стонет чужое имя, просит быстрее, просит глубже, просит не нежничать, скулит, прогибаясь в руках Вонни, словно был для этого создан, а не для сцены, в такие моменты, точно, кажется, что никого прекраснее мир не видел, эти губы все в крови, которые вокалист снова и снова кусает, его покрасневшие щеки, глаза, что с такой беспомощностью и желанием смотрят… — Мать твою, вешалка, да дай мне уже кончить, я не могу больше. — Кихена колотит, он не может дышать ровно, только беспорядочно глотать воздух, цепляясь за чужие плечи, а Хенвон наоборот останавливается на несколько секунд, ловя непонимание в чужих глазах, наклоняется, целует с такой нежностью, что Ю в ахуе глаза распахивает, желая что-то сказать, но потом чувствует руку на своем члене и откидывается назад, громко крича. Кихен засыпает так же быстро, как и разозлился тогда, прижимая к себе Хенвона и не давая выбраться из постели. Завтра Хенвон ему скажет, не будь они знаменитостями — то он бы с Кихеном не дружил, а тот снова плюнет ему в лицо.

Если бы я не был знаменитостью, я бы с тобой не дружил Не ненавидел бы тихо, слезы вытирая с щеки Если бы я не был знаменитостью, я бы с тобой не дружил Не просыпался бы рядом, но я бы все так же любил