Часть 1
5 января 2020 г., 14:30
Чересчур велика у нас любовь раздавать советы и рекомендации, считая, что они являются единственно правильными, единственно верными и, разумеется, непременно нужными, нужными вне зависимости от ситуации. И если кто-то полагает, что такое «чудо» есть аспект лишь нашего быта, то он заблуждается — и в писательском деле очень многие, примерив маски литературных вождей, начинают сыпать своими поучениями; они могут и сами не следовать своим же рекомендациям, но вот дать их остальным — это дело обязательное, ибо все без этого просто-напросто не смогут писать.
Одной из форм подобного совета является для меня попытка дать ответ на вопрос: «Как писать?» — да не просто дать, бог бы с этим, если бы автор выводил какую-то формулу для себя и следовал ей, нет, не просто дать, а РАЗдать свои ответы на этот вопрос всем и каждому. История литературы знает несколько подобных примеров, когда подобные ответы возводились в ряд общеобязательных. Самым ярким для меня служит тот, о котором в своих записных книжках рассказывал Фадеев: после войны поэт-фронтовик Николай Грибачёв стал наседать на молодых (и не-молодых) поэтов, доказывая, что писать в жанре соцреализма мастер только он и Алексей Недогонов, что у всех остальных соцреализма-то и не видно, а потом и вовсе — что нужно писать только так, как он и Недогонов, и читать только его и Недогонова. При всём моём уважении к Николаю Матвеевичу, автору прекрасных стихотворений, и Алексею Ивановичу, автору великолепной поэмы «Флаг над сельсоветом», — такой факт действительно был, его нужно констатировать. И Фадеев заключает, сравнивая свою жизнь и этот случай: «…я воспитан на Некрасове. Но если бы я всю жизнь читал только Некрасова, я чувствовал бы, что многие стороны моей души остаются неудовлетворёнными».
Так и в нашей ситуации. Если находится один какой-то пророк и распыляется о том, как писать нужно, а всё, что написано не по этим меркам, и не литература вовсе, а каракули, и все разом побегут реализовывать на практике эти советы, пусть они даже и не подходят к их собственным установкам и взглядам, — то получится мертворождённый шаблон, а не литература. Тут же можно спросить у меня: «Неужели ты хочешь, чтобы все писали как попало, чтобы не прислушивались к советам друг друга?» Нет, уважаемые товарищи, совсем нет. Как раз оттого, что я не хочу, чтобы писали как попало (а как это — «как попало» — пусть каждый уж решит для себя), я и пишу эти строки. Я категорически против всеядности в литературе — дескать, наравне с литературными памятниками можно лопать и безыдейные, антихудожественные произведения, написанные неумело левой пяткой. Но это лишь одна сторона такой всеядности. Другая — как раз в том, чтобы бездумно потреблять чьи-то советы и тут же бежать реализовывать их. Поверьте, вреда тут поболее пользы будет. Нужно учиться друг у друга, вооружаться хорошо известной нам взаимоответственностью литераторов, за которую так ратовал Максим Горький, но не возводить в ранг вождей каких-то сиюминутных советчиков и писать только так, как говорят они. Я за учение, за прислушивание, но, тем не менее, в процессе обучения необходимо, как указывал Вересаев, «знать достижения всех… мастеров, прочно усвоить их, претворить их в свою плоть и кровь, — и тогда забыть о них и свободно идти дальше, не оглядываясь на учителей».
У нас получается что-то совсем иное. Фурманов писал: «Как писать? Вопрос удивительный, непонятный, почти целиком обречённый на безответность». Единственный ответ, который литератор может дать на этот вопрос, по мнению Дмитрия Андреевича, это констатация того, что произведение должно будить чувства в человеке и рождать что-то новое. Однако вместо того, чтобы заниматься вопросами художественности и идейности своих произведений, некоторые авторы начинают поучать других, как и что им нужно сделать, чтобы… что? Чтобы стать такими же, как советчики? А для чего это нужно? Как указывал Павленко, «за новое… следует премировать, а за повторение бить». У нас же, повторюсь, получается всё наоборот: давайте дружно копировать друг друга, ведь так нам было сказано. Я совершенно не имею в виду абсолютно всех, я знаю, что у многих достаточно хорошо работает критическое мышление в отношении подобных советов, что многие и не побегут бездумно воплощать их в жизнь. Но есть и такие, — сам тому свидетель, — которые уже в комментариях к работам начинают кричать, что обязательно будут пользоваться именно этими рекомендациями. И это как раз и ведёт к тем мертворождённым шаблонам, о которых я говорил, — вместо одного автора мы получим целый взвод подражателей, оперирующих теми беспомощно-подражательными строками, о которых в письмах к молодым авторам писал Твардовский.
Подражательство — вещь страшная. Некоторые, однако, гордятся тем, что кто-то сравнил их работу с произведением другого человека. В чём прелесть данного сравнения? Думается мне, что ничего хорошего оно не сулит. Плодить произведения под копирку, слизывая всё то, что директивно подал советчик, не есть благородное дело. К примеру, в одной из здешних статей автор рекомендует: «Пишите так, чтобы чувствовалась ваша улыбка», — и претендует на универсальность данного высказывания. И теперь представьте, что все читатели сего опуса начнут сочинять улыбчивые рассказики и стишки, повествуя о том, что всё в жизни хорошо и прекрасно, ибо должен же быть повод у улыбки. Если автор полагает, что обязательно должна властвовать улыбка, то и все должны думать так же! И вот — мы имеем орду этих подражательных произведений, от которых сколько не открещивайся, — всё равно будут преследовать. Я уж не говорю о фурмановском фарфоровом времени для фарфоровых ваз и стальном времени, во время которого писать про вазы может только сукин сын по идиотизму или по классовости, — я говорю про то, что загаживание и так загаженной литературы теми авторами, кто возьмёт на вооружение этот совет, само по себе ужасно, ещё и последствия ужасные несёт. Так давайте же попробуем сказать, что же хорошего будет в том, что кто-то подойдёт и скажет: «Слушай, да ты же писал как вон тот вон»? Что хорошего? Следование весьма сомнительной директиве? Написание слабеньких, карамельно-улыбчивых виршей как результат следования этой директиве? Засорение массива литературы ими? Думаю, что ничего из этого хорошим не назовёшь. В общем и целом, мне кажется, прав был Вересаев, когда говорил: «Вовсе не трудно подделаться под чужую, уже готовую форму, — для этого достаточно быть способным попугаем или скворцом. Гордость поэта как раз в том, что его нельзя смешать ни с каким другим».
Но нужно отличать подлинный совет и рекомендацию от тех «советов» и тех «рекомендаций», о которых я говорил выше. Настоящие советы и рекомендации носят, как это можно понять, именно рекомендательный характер и не облекаются в форму обязательных предписаний для творчества. Они и есть форма той самой взаимоответственности литераторов, форма учёбы, когда происходит обмен мнений. Обычно такие советы не преподносятся в форме статей, а содержатся в письмах, заметках и т.д., то есть являются частью кухни писателей, откуда они не стремятся раздавать утварь первому встречному. Они не предписывают: делай так и никак иначе. Они согласовываются со словами Фурманова: «Всё ли можно писать? Всё. Только цель неодинакова». Те «советы», которые активно раздают тутошние советчики, есть директивы, которые как раз и говорят писать только так, как указывают они. И опасны они не только созданием шаблонов и подражателей, опасны они и возможностью знаменитых литературных войн, настоящих ристалищ. Всё дело в том, что директивы, как я уже указывал, претендуют на универсальность, на всеобщую применимость, потому, обзаведясь сторонниками и последователями, начинают воевать с другими литературными направлениями, выражаясь образно-исторически, глушить попутчиков напостовской дубинкой. И если кто-то подумает, что времена подобных столкновений ушли, ушёл догматизм, то спешу их огорчить: никуда он не уходил. Мой товарищ показал мне ряд высказываний одного такого «директивщика», которому дороже резолюции «да здравствует!», а не практическая работа, — и потому закидывал он, добравшись до поста редактора, товарища собственными измышлениями, что хорошо, а что плохо. И дело тут не в том, что товарищ такая дубина, что не захотел воспринимать их или решил обидеться, нет, среди кучи прелестей догматики была пара живых решений, — но основу составили весьма сомнительные установки, всё так же претендующие на универсальность. Например, «директивщик» советовал не использовать слово «красивый», дескать, оно ничего не значит. Чудесно. То есть, знаменитое уткинское: «Красивые, во всём красивом…» — можно сразу отправлять в утиль, бездарно. Потом советовал обязательно выкидывать n-ную часть текста, а для чего — догадывайтесь сами. Всё тот же Фурманов, помянутый мною много раз, тоже призывал авторов вычитывать свои работы, проверять всё, но для него основой служила совесть автора, а не формально определённая часть текста, которая всегда и везде должна выбрасываться. То есть, если Дмитрий Андреевич советовал автору самому определять, что ему нужно убирать, а что — нет, то сей анти-красивый советчик берёт эту задачу на себя и сам в цифрах и процентах вычисляет ту часть, которая подлежит устранению. Я думаю, это — наглядный пример отличия совета от маскирующейся под совет (а иногда и откровенной) директивы. Прав был Вишневский, указывая, что «установление нормированного языка было бы смешно, как попытка остановить процесс жизни». Нам остаётся лишь добавить, что не только языка, но и композиции, построения фраз и т.д. и т.п.
Отдельно хочется сказать о самих советчиках. Кто это? Одно дело, когда совет может дать опытный автор, видевший жизнь, — для меня, как для марксиста, основа творчества лежит в активном познании жизни и во вмешательстве в жизнь, о чём в своё время писал Ленин, — и это будет именно совет, а не директивное указание. Вот только опыт и возраст в данной ситуации не есть равнозначные понятия. Сайтом пользуются достаточно возрастные авторы, которые всё равно раскидываются своими «советами». Тут дело в практике, в писательском мастерстве. Можно быть опытным в достаточно молодом возрасте ровно так же, как можно быть и совершенным профаном в старости. И если опытные писатели именно советуют, рекомендуют, то что же происходит с большинством неопытных? У них, как верно отмечал Лавренёв, «немедленно разыгрывается зуд писательской славы, мания величия». Сами толком ничему не научившись, они решают поучать других, вот только, как я уже сказал, сыпят своими ничего не стоящими директивами. И получается то, о чём писал Павленко: когда одни малоопытные водители начинают учить вождению других малоопытных. Всё дело в том, что неопытные авторы уже считают себя знатоками с непререкаемым авторитетом, а основывается всё это на их субъективизме, потому-то и несёт от их «советов» мертвечиной. По-моему, просто прекрасно сказал об этом Тренёв: «…те из молодых, кто полагает, что постиг всё, — те закономерно, с молниеносной быстротой, впадают в маститость с явными признаками инвалидности». Понятно, что слова «молодой» и «маститый» драматург употребил применительно к опыту писателей, а не к их возрасту, потому ещё отчётливее видится, когда вот такой вот маститый инвалид любого возраста начинает поучать, как нужно делать, причём нужно это делать потому, что он так решил, он так определил, остальные же мнения нужно отбросить за ненадобностью... тоже только потому, что инвалид до них не доковылял или просто с ними не согласен.
«Задача литературы — писать обо всём мире, а не оборачивать весь мир на собственную персону», — писал Смолич. Однако подобные советы «как писать» так или иначе разворачивают произведение в сторону советчика. Приведу два примера. Первый — исторический, связанный с выходом в свет романа «Как закалялась сталь». Островский, как известно, очень любил принципиальную критику, когда ему указывали на слабости конкретно, а не вообще. И поэтому так сильно костерил таких абстрактных критиков, которые как раз и писали, что, дескать, всё плохо (но не говорили, что именно), всё нужно убрать. Но особенно характерен случай с Дайреджиевым, который опять-таки обрушился на Островского со своими приказными директивами, а после вообще договорился до того, что предложил Всеволоду Иванову заняться инструментовкой романа, дескать, должен Всеволод Вячеславович уже своими указаниями подчистить те «слабости», о которых сказал Дайреджиев. И Островский задал вполне конкретный вопрос: а чьё же это будет тогда произведение? его, Островского? или Всеволода Иванова? Вот до чего доходило указание «как писать» в истории литературы. Второй мой пример — можно сказать, личный. Я был свидетелем того, как один соавтор, приглашённый работать над произведением, поучал другого соавтора, который прежде был единоличным автором, как нужно писать. При абсолютно разных стилях написания пришлый соавтор пытался силой насадить свой стиль коллеге. Было видно, что подобная «опека» губит текст. Произведение не развивалось, стопорилось. Но сей пришлый соавтор продолжал учить, продолжал распыляться, мол, я лучше знаю, я лучше могу. И потому произведение превратилось целиком и полностью в его работу, от первоначального авторского стиля не осталось и следа. А результат мне тоже хорошо известен — работа была удалена. Вот до такого могут довести эти великие и ужасные «какписательские» поучения.
Я обратился к великим литераторам нашего недавнего прошлого. На мой взгляд, подвести итог может фраза Серафимовича: «…не нужно смотреть на писателя как на икону…» Действительно, не нужно это. Не надо думать, что прилетит к вам волшебник в голубом вертолёте и бесплатно покажет кино. Литература — всё так же многообразна, как жизнь, из которой она проистекает. И поэтому нельзя, чтобы один какой-то вождь, верный заветам племени тумба-юмба, вылезал, гордо выпячивал грудь и ограничивал, создавал нормы, за которые выходить запрещается. История показала, что подобная нормированность ни к чему хорошему не приведёт — вспомните глубоко ошибочные позиции Пролеткульта, РАППа, которые основывались как раз на ограничении и введении норм и шаблонов, призывов «пишите только так, как тот-то и тот-то». И когда спустя столько лет после разгрома рапповщины я вижу, как новоявленные напостовцы со своей дубинкой, лихо помахивая ею, учат других, как надо, не зная ровным счётом ничего, то и возникает у меня вопрос: может, о том, как писать — и вовсе не писать?
Я ничего никому не запрещаю. Не имею права. Хотите поучать — поучайте, хотите писать о том, как писать, — пишите. Как говорится, вольному — воля. Я же твёрдо знаю, что никогда никому не стану советовать, как нужно писать, и уж точно никогда никому не скажу: читай только меня. Просто потому, повторюсь, что не имею на это никакого права…
***
Использованная литература: 1. Вересаев, В. В. Сочинения в 4 тт. Т. 1. — М.: Правда, 1990. 2. Вишневский, В. В. Собрание сочинений в 5 тт. Т. 5. — М.: Гослитиздат, 1960. 3. Лавренёв, Б. А. Бессменная вахта. Неизданная публицистика. — М., «Молодая гвардия», 1973. 4. Островский, Н. А. Сочинения в 2 тт. Т. 2. — М.: Молодая гвардия, 1953. 5. Павленко, П. А. Записные книжки. — Симферополь, Крымиздат, 1955. 6. Павленко, П. А. Собрание сочинений в 6 тт. Т. 6. — М.: Гослитиздат, 1955. 7. Серафимович, А. С. Собрание сочинений в 10 тт. Т. 10. — М.: Гослитиздат, 1948. 8. Смолич, Ю. К. Знать прошлое, видеть будущее. — М.: Мол. гвардия, 1980. 9. Тренёв, К. А. Избранные произведения в 2 тт. Т. 2. — М.: Гослитиздат, 1955. 10. Уткин, И. П. Стихотворения и поэмы. — М.-Л.: Советский писатель, 1966. 11. Фадеев, А. А. Собрание сочинений в 5 тт. Т. 5. — М.: Гослитиздат, 1961. 12. Фурманов, Д. А. Собрание сочинений в 4 тт. Т. 4. — М.: Гослитиздат, 1961.
