Холод-жажда

Факелы горели трескуче, но ярко. Черный дым смолы полз над площадью, окутывая капюшоны и непокрытые головы людей в толпе. Но на него не обращали внимания. Горький запах факелов терялся в оттенках ароматов, поднимающихся из жаровен: в громадных чашах тлели угли, окропленные маслами поздних трав. В их алом нечетком мерцании, под медленный бой барабанов танцевали худые фигуры, с головы до ног облаченные в черное. По одной – у каждой чаши, точно привязанные к ним благовониями. Каждую окружало три шага пустого пространства. К ним никто не решался ни подойти, ни даже прикоснуться, пускай и случайно. Дурная примета. Они – символы нынешней ночи. Самой долгой и темной в году. Как только перевалит за полночь, их прогонят с площади вон криками и огнями, а в центр вступит жрица в пурпурно-белом. Она принесет жаровню с шиповником и вербеной, ароматами лета, поставит на пьедестал в центре площади, и начнется очередная часть празднования: подготовка к рассвету. А там и вступит в свое право Новый год. Но если не спишь, как весь город сегодня, то ждать придется еще очень долго. Кехт отвернулся и нашел взглядом дочь. Тефи держалась его, ни на шаг не отходя, а свободной рукой теребила жемчужное ожерелье – его выигрыш в праздничном состязании. Бренна отказалась от него в пользу дочери, тут же под шумок препоручила ее отцу и удалилась к рядам полуночного рынка. И поминай как звали. Хотя, она ждала этой ярмарки весь год. Чего уж там... Он подергал дочь за руку. Тефи вскинула глаза, обрамленные русыми волнами прядей. Усталые, красноватые. Ближайший факел ярко высветил пару снежинок, застрявших в спутанных ветерком волосах. – Пойдем, богиня. Тебе пора спать. – Ну, не-е-ет… – без энтузиазма, но все же по-детски упрямо протянула она. – Да. Ну же, пойдем поищем маму. Она заберет тебя домой. – Не-е-ет! – повторила она и замотала головой. – С ней скучно. – Тефи, – с нажимом промолвил он. Она широко раскрыла глаза, пытаясь придать сонному лицу жалобный вид. В свете огня карие радужки наполнились медовым сиянием. Точь-в-точь, как у него. И глаза, и волосы – волнистые и русые, точно мокрый песок. Зато форма глаз – Бренны. И привычка бесконечно со всем спорить – тоже. – Тефи, тебе пора спать. Скоро будут изгонять ночь. Я же знаю, ты впереди всех побежишь. Но к ним нельзя прикасаться. Это очень плохая примета. А если ты споткнешься и... – Ты меня удержишь! – Ага, а ты потом на меня обидишься. Нет уж, богиня. Давай-ка к маме и спать. – Но я же богиня! Ты сам всегда так говоришь! Он не удержался от смешка. – Даже у богов не над всем есть власть. Иначе и людей бы не было. – Ладно… – донельзя трагично вздохнула дочь. – Пойдем. Поищем маму, пока она все наши деньги не истратила. А там есть еще такие бусы? Я хочу еще! Я их свяжу вместе, в одни длинные-длинные, а потом... Он кивнул. Тефи просияла, вцепилась в него покрепче, и они двинулись сквозь толпу. Люди кругом болтали, смеялись и спорили; кто-то зажигал факелы от уличных источников, кто-то заставлял пламя гореть в собственных руках. Кехт походя покосился на одного из таких. Ага, знакомый. Лодан. Коллега, из городской стражи. Проводник, как и он. Иные, «обычные», маги порой зубоскалят: мол, неполноценные вы, без внешней подпитки ни на что не способны, – на что Лодан всякий раз демонстративно прокалывал любой из собственных пальцев до крови и предлагал любому желающему прикоснуться и стать альтернативным, «более естественным» источником энергии. Желающих не находилось. Зато появлялся лишний повод повеселиться. Впрочем, все прекрасно знают: забирать чужую людскую энергию – просто немыслимо. Невозможно. Само... устройство мира не допускает этого. Никому еще не удалось. Так что, всё шутки, и только. Выдумки для трусишек. Бой барабанов внезапно ускорился. Толпа загудела. Кехт остановился и огляделся. Уже полночь? Неужели так быстро? Ведь совсем недавно проходили состязания магии, где он, собственно, и выиграл подарок для Тефи. Ближайшая фигура в черном вдруг метнулась им навстречу. Кехт мгновенно обнял дочь и повернулся к тени боком, ссутулившись и сведя плечи. Отступить не успел. Что-то скользнуло по левому плечу, и запоздало взвыл ветер. Порывом толкнуло в спину, взлохматило волосы, вздуло капюшон. Он взмыл, и опал, и снова хлопнул по плечу, точно стеснительный знакомый. Тефи выглянула из-под руки отца, едва не пища. Худое тельце трепетало и дрожало от испуга и восторга. – Ух ты! Смотри! Они бегут! Убегают! – Ага, – согласился он, смахивая с плаща снежинки. Плечо под одеждой и кожей слегка заныло, но не от толчка или укола, а от дурного предчувствия. Коснулись его, все-таки, или нет? А, впрочем, какая разница? Разве не все равно? Он выбросил глупости из головы и зашагал к торговым рядам, увлекая Тефи за собой. Вряд ли Бренна так скоро истратила все деньги, взятые на ярмарку. Найдется и на дочь, чтоб отвлечь ее и увести домой. Не то, чтобы его тяготило общество дочери… но после произошедшего еще более захотелось побыть одному. Казалось бы, мелочь, подозрение и не больше, – но внутри потяжелело, похолодело. Как от этого уйти? Просто. Подумать, поглядеть на звезды, выбросить старые мысли, подготовиться к новому году… Но только чтобы никто не спрашивал, наивно-пытливо заглядывая в глаза: «А что случилось?». В том и дело, что, по сути, ничего. Но тревога – странное предчувствие – не уходила. Более того: оказывается, она была и раньше. Просто он не обращал внимания. Бренна обнаружилась у одного из прилавков. Тефи потянулась к ней и обняла за талию, приникнув, точно репейник. Бренна охнула, глянула вниз, а затем – на супруга. – Думаю, ей пора спать, – пояснил он. – Ну так отвел бы. – Вообще-то, я хотел немного побыть один. Но не хочу оставлять ее в пустом доме. Ты не отведешь ее домой? Время позднее. – И на тебя действует ночь, да? – удивительно смирно усмехнулась Бренна, показав очаровательные ямочки на щеках. – Хотела бы я вышить все эти звезды, как они есть, да серебряной нитью… Но ничего не могу разглядеть, не то что запомнить. Глаза слипаются. Она протянула руку и прикоснулась прохладными пальцами к его щеке. – Придется с тобой согласиться. Но я ведь хотела сказать совсем другое. И как ты это делаешь? – Одним взглядом, конечно же, – чуточку самодовольно улыбнулся он, поймав ее за протянутую руку. – Ни капли магии. Одним взглядом. Как и всегда. Бренна тихо рассмеялась, пряча глаза, как девчонка. Тефи с недоумевающим видом приподнялась на носочках, разглядывая лица родителей. Кехт улыбнулся шире. На душе стало невыразимо нежно. Захотелось обнять свою вторую богиню, но пришлось удержаться: иначе от тепла не захочется уходить. Так они и вернутся домой, все вместе… А потом, в темноте постели, его снова настигнут тягостные мысли. И от них уже не удастся скрыться. Бренна попрощалась и ушла, поудобнее перехватив массивный сверток подмышкой. Тефи – за ней, цепляясь за руку матери ладошкой, полускрытой в длинном рукаве. Кехт проводил их взглядом и побрел по улице вдаль от центра праздника. Бренна сказала про звезды – и их захотелось увидеть. Но из-за свечения факелов неба не различить. Праздник, однако, продолжался в прежнем ритме. Мерный, нарочито медленный бой барабанов неотвратимо вползал в голову, пряча скрип шагов. Удары звучали сразу отовсюду, заставляя трепетать морозный воздух, точно отражались от крошечных частиц льда, парящих над землей. Холод пощипывал кожу, но был терпимым. Во всяком случае, не жег лицо. Скорее, обволакивал, как ленивые неоконченные мысли. Вскоре Кехт покинул город и оказался вдали от шума и света. Снег и небо здесь окрашивали ночь в сине-серое, пополам. В бледных дюнах посвистывал ветер – свободный, не скованный переплетениями городских улиц. В нем что-то шуршало. Может, заблудшее в холмах эхо, а может, мышкующая лиса. И что-то здесь было не так. По-настоящему… подозрительно. Что же? Кехт напрягся и внимательно осмотрелся кругом. Окраина города. Белое на белом. Свет луны на снегу, не тронутом ничьими шагами. Вдалеке – частокол из сосновых стволов, черный и сурово-прямой. Густые синие тени. И – никого. Нет. Вон та куча снега кажется странной. Будто складчатая накидка. Да это же… Кехт не раздумывая бросился туда – и вскоре понял, что не ошибся. Глаза не обманули. В снегу лежала девушка с длинными белоснежными волосами. На ее слишком тонком для зимы платье, бело-прозрачном, точно сотканном из паутины, блестела кровь – удивительно алая для мороза. Должно быть, рана совсем свежая. Но откуда? Вокруг – ни следа. Шагов он тоже не слышал, помимо своих. Кто мог это сделать? Но ничего, ребята помогут разобраться, если что. На то они и стража. – Ты как? Все в порядке? Слышишь меня? – отчетливо спросил Кехт, садясь перед раненой на корточки. Незнакомка – а он точно не видел ее никогда прежде – казалась совсем юной, вот и сорвалось с языка. Возможно, младше своих лет ее делал альбинизм: глаза, приоткрывшиеся от оклика, оказались красноватыми. Радужки – огромными. Белки – едва видны. Она вздрогнула, уставилась ему в лицо и потянулась рукой кверху, точно желая встать. Кехт перехватил худое запястье, странно гладкое и холодное на ощупь; наклонился, собираясь попросить ее не шевелиться, – и из открытой раны на груди в лицо ему брызнула кровь. Она жидким пламенем обожгла кожу. Взор ослепило; губы вспыхнули. В замешательстве он провел по ним языком – и лишь спустя мгновение понял, как чудовищно ошибся. Мир словно перевернулся. Принял правильное положение – которое всю жизнь казалось обратным нормальному. Это изменение протащило его сквозь боль. Первый миг контакта с виолитом причиняет дискомфорт, укол с последующим жаром, – что ж, умножь это на тысячу и не получишь даже половины страданий. Невыносимое пламя. Точно энергия всего… мира прокатилась через тело. Жарче природной молнии. Вспышка! – и даже дуб мертвеет и рассыпается в пепел. Всему приходит конец. Но Кехт продолжал жить внутри затянувшейся вспышки. Он не горел внешне: под пальцами сжатых в исступлении рук ощущалась по-прежнему гладкая кожа. Не оплавились даже ногти, хотя по ощущениям давно должны были стечь, а огонь – добраться до костей. Значит, иллюзия. Колдовство. Не более. Но почему тогда даже кровь кипит, и пар давит на жилы, стремясь их прорвать? По щеке, заливая волосы, катились струйки талой воды. Другую царапал наст. Трещал выгнувшийся до предела позвоночник. Глаза не видели ничего, кроме белоснежного света. Слепота наизнанку. Весь мир – наизнанку. Снаружи – и изнутри. Таким все было до прихода Ее. Слуха коснулся нездешний девичий смех. «Проснись», – напоследок просвистело рядом с ухом, и ощущение чьего-то присутствия пропало. Жар ушел – тоже. Кехт рухнул в снег, точно внезапно лопнули подчиняющие его нити, и жадно вдохнул. И простой воздух придал ему сил. Постепенно возвратились и зрение, и сознание. Кехт повернулся на спину и, раскинув руки, уставился в черное небо в проколах – а не крапинках, как думалось прежде, – звезд. Казалось, его разум точно так же истыкали чем-то острым и невероятно могущественным. Куда там пыткам жриц Богини! Богини... Это была она. Больше некому. Чья кровь еще может так обжечь? Только ее. Богиня моря, богиня ночи. Мать мистики, мать магии. Луна. Виеллерель. Вся в белом, как и было описано. Вся белая, как он и заметил. Все белое было этим миром до того, как Она явилась в него. Он видел это – Ее глазами; он чувствовал это – Ее убежденностью и силой. Кто посмел ее ранить?! Как она здесь оказалась? И что она сделала с ним… Что… ее кровь... – Богиня… – выдохнул он и прямо в снегу лишился чувств. В сознание его привел невыносимый холод. Он сковывал тело спазмами и судорогами; он был не в пример мучительней привычного прежде ощущения озноба. Этот… странно давил на горло и где-то пониже. Должно быть, на сердце. На всякий случай Кехт прижал руку к груди. Ага. Бьется, значит, живой. К счастью: хватило же глупости уснуть в сугробе! Там и не такое приснится! Чудо, что вообще проснулся; следует возблагодарить Богиню и срочно вернуться домой. Он растер лицо пригоршней снега, с трудом, шатаясь, поднялся и побрел назад. Путь домой тянулся почти вечность. Всякий раз, как из-за перистых облаков выплывала луна, Кехт цепенел и не мог сдвинуться с места. Его будто… примораживало к земле, и все, что оставалось, – смотреть в бирюзовый от луны снег. Казалось, это и есть цвет холода. Иначе отчего так сковывает, ломает и выворачивает продрогшее тело? Отчего он, глядя на сугробы в свете луны, не может пошевелиться? Ох. Пожалуй, даже то, иллюзорное жидкое пламя было лучше этого странного чувства. Хотя нет, оба отвратительны. И почему все это происходит именно с ним? Что до него Виеллерели? Зачем она так странно ему... приснилась? В чем ее тайный замысел – если он, конечно, здесь присутствует? Да катись все в бездну! У него свои богини. Ему достаточно. Кехт сплюнул в снег и, улучив момент, в два прыжка скрылся в тени высоких домов. Отсюда до Бренны и Тефи – рукой подать. Наверняка они уже спят. Значит, удастся избежать объяснений. Держась теней, он добрался до дома и плотно запер за собой дверь. Прошел по всем покоям, опустил и задернул шторы. Скинул заледеневший плащ – и понял, что даже тепло очага не помогает согреться. Холод по-прежнему снедает его изнутри. Неприятный, удушающий, тоскливо-упорный, точно застарелая язва. Он коснулся пальцами губ. Там, где их обожгло – во сне? – странной кровью. Ничего. Он вздохнул и направился в детскую. Да, Тефи спит и, как всегда, что-то бормочет во сне. Хорошо. Значит, можно в спальню. Там он переоделся в сорочку, лег, обнял Бренну – и мгновенно провалился в сон. Ему приснилась вышивка из звезд. Нежные руки, протягивающие нить с иглой сквозь ткань. Вздох – и капелька крови на подушечке пальца. Взгляд в окно, тень волнения – о себе самом... Когда Кехт проснулся, было еще – или уже? – темно. Он приподнялся на локте, огляделся. Шторы по-прежнему плотно задернуты. Обычно поутру из-под них выплывают лужицы солнечного света, но пока – темно. Значит, еще не рассвело. А может, уже стоит ждать новый рассвет? Сколько он проспал? Нет. Раз окно занавешено, Бренна до сих пор спит. Она не любит полутьму. Долгий сон – тоже. Значит, прошла всего пара часов. Кехт повернулся к супруге, осторожно, чтобы не разбудить… и почуял что-то странное. Бренна не шевелилась. То есть, совсем. Не сопела, не шевелила плечом, дыша во сне на боку… Он затаил дыхание и прислушался. Тишина. Абсолютная тишина. Ему стало не по себе. Навязчивый холод внутри как будто усилился. – Бренна… Внутренне смеясь над собою: ну что за глупости? – он прижал пальцы к ее виску, ища пульс. К шее. Не веря, нашарил запястье. Но нигде – ничего. – Бренна! Проклятье! Что происходит?! Тут уже не до смеха! Он вскочил, в три шага облетел постель и упал перед женой на колени. Бренна лежала на боку с закрытыми глазами и безмятежным лицом. Серая и безумно холодная. Но на теле – никаких повреждений. Шея свободна, чиста, без синих следов. Ран тоже нет. Из нее будто бы просто выпили жизнь. Уж на что Амарант – мирное место, но и тут стража встречается с убийствами. Поэтому Кехт знал, как выглядит смерть, равно как и на что надо обращать внимание. И он не сомневался: это с Бренной сделал человек. Если его можно так назвать. Кехт медленно, шумно выдохнул через нос и рот и рефлекторно прикрыл рукой кулон виолита. Скорбь и ужас вмиг и полностью вытеснило яростью. Кто бы это ни сделал, он пожалеет! – Бренна, он пожалеет, я клянусь тебе, – пообещал Кехт, кривя губы, и до боли, просто чтобы почувствовать реальность происходящего, стиснул виолит в кулаке. Странно: тот не отдался в ладони жаром контакта, как обычно. Но Кехт не придал этому значения. Под властью тошнотворной, ожесточающей пустоты он вскочил и выбежал из дома на поиски стражи. Удивительно: до дикого привычно. Будто у него каждую неделю кто-то умирает. Лодана с напарником удалось обнаружить буквально за углом. Тот без лишних слов оставил пост и бросился за приятелем, второй кинулся в караулку, за подмогой. И, хотя из-под их подошв снег взлетел на добрых три локтя кверху, Кехт разозлился: слишком медленно! Убийца успеет уйти, следы исчезнут, все разрушится! Скорее! А может, Бренна уже проснулась и сейчас просто посмеется над ними?.. Но дом встретил их прежней тишиной. Она не проснулась. Лодан принялся изучать спальню, а Кехт остановился у входа, молча, сжав кулаки. Тая дыхание, не отводя взгляда: кажется, вот-вот шевельнутся веки, вздрогнут ресницы… Она откроет глаза! Но нет. И взамен навалилось отупляющее оцепенение. Просто не верится... Как будто он все еще во сне. Вскоре подоспела подмога. Двое осмотрели все двери и окна в поисках возможных следов, еще один вывел из детской сонную и слегка испуганную Тефи. Лодан тем временем осмотрел Бренну. У нее на пальце обнаружился прокол от иглы с точкой запекшейся крови, и Лодан указал на него Кехту. – Может, яд? Кехт медленно покачал головой, но в памяти... промелькнул обрывок сна. Ему приснилось, как она уколола палец, даже боль почувствовал. В иной раз его бы вдохновило: внутренняя связь, как-никак, – но сейчас походило на насмешку. Как же он тогда не почувствовал, что она… Он кашлянул и замотал головой, заметив на себе любопытно-задумчивый взгляд. – Она любила вышивать. Думаю, это просто случайность. Лодан медленно кивнул. – Есть идеи, кто это мог быть? – Нет. – А ты... – Я любил ее, – поморщившись, как от боли, бросил Кехт. – Так что, даже не думай об этом. Не смей. Понятно тебе? Он поднял с пола незаконченную звездную вышивку – ее тоже видел во сне, и вот это уже становится странным, – и, вдыхая, прижал ее к лицу. Ткань мгновенно впитала проступившие слезы. – Мама? – пискнула Тефи. – Мама спит? Откуда тут стража? У нас что-то украли? Кехт опустил руки, поморгал и раскрыл объятия, подзывая Тефи. – Вы хорошо погуляли вчера, Тефи. Запомни этот вечер на всю жизнь. Слышишь? И не смотри туда. Иди ко мне. Она мелко закивала, окинула взглядом незнакомцев-стражников и засеменила к отцу. Кехт сел на корточки, и они обнялись. Выпуклый лоб уперся ему в шею, рядом с ключицей. И объятия дарили ему шаткий, но все-таки покой… до тех пор, пока Тефи не покачнулась и, зевнув, свесила голову. На мгновение она всем весом оперлась на плечо отца. – Тефи, что с тобой? – Спать что-то хочется… Она зевнула и шмыгнула носом. Конечно, уже тоскует, хотя и не понимает до конца, в чем дело и что произошло. Но… спать хочется? – Ничего, я всегда буду с тобой. Я рядом, богиня моя... Он провел рукой по ее волосам, по затылку – и со вскриком отдернул руку. Ладонь опалило. Медью гребня, конечно. Больше нечему. Сперва – луна, теперь – медь… Нет. Сперва – Виеллерель, затем – все остальное. Луна, медь, сны о вышивке Бренны… необъяснимая смерть. Молчание виолита. Все страннее и страннее. И совпадений слишком много, чтобы продолжать делать вид, что все они случайны. – Что такое, пап? – Все нормально. Наверное, укололся. – Чем? Дуя на руку, Кехт неожиданно увидел у себя на ладони крошечное коричневое пятнышко. Поднес к глазам, вдохнул – и мгновенно понял: ее кровь. Бренны. Ее запах. Едва уловимый, но родной и знакомый. Стоп, что? Как он понял это по крошечному пятну?! Ох. Так что же стало с Бренной на самом деле? Укол иглой, даже каким-то образом отравленной, не мог убить так быстро. К тому же, есть еще одна странность: он проспал рядом не дольше трех часов, судя по небу, но тело остыло так, точно минули сутки. Невозможно. Не поддается объяснению. Даже если он пришел к ней уже… уже такой… Это никак не могут быть сутки. Ведь вечером она была еще жива. Значит… преступление не обычное. Но никто ведь не может забирать энергию из людей. Это просто невозможно. Это невозможно, потому что неосуществимо в реальности. Значит, причина может быть в нем. Может, это его странный холод заразил Бренну? Но он еще жив, а подхватил его раньше. А Тефи? Он просто обнял ее – а она утратила часть жизненных сил. А холод в нем стал чуть слабее. Как и странное давление в горле… похожее на жажду. Будто он стал пустым сосудом, жаждущим наполнения, затягивающим чужую энергию. Он ахнул и грубовато, решительно отцепил от себя доверчиво прижавшуюся дочь. – Проклятье. Что это со мной? – пробормотал он, недоверчиво глядя на свои руки. – А что с тобой? – заинтересовался Лодан. – Не знаю. Но мне это не нравится. Ощущение, что я могу быть связан с… с тем, что случилось с Бренной. – Почему? – Да в бездну это всё! – выругался Кехт, опять начиная злиться. Какая-то мысль тревожила его, но не давалась в руки. – Думаю, все дело в крови Виеллерели… Иначе… Нет, забудь. Думаю, я просто придурок. Но поздно: мысли покорно устремились по предложенному руслу. Кровь Виеллерели. После нее в нем поселился этот странный холод, заражающий других. Это был сон? Нет, слишком больно для иллюзии. Значит, все произошло наяву. Но что же с ним случилось? И как все это связано с его Бренной? Слишком странно для простого совпадения. Проклятая Виеллерель! Это все она виновата! Если бы он вернулся домой раньше! Если он не касался ее крови! Зачем она вообще явилась в Атму?! Его ждала? Сколько хочется ей высказать! Но теперь все не так просто. Он знает больше, он способен на большее. Что бы Виеллерель с ним ни сделала, это изменило его. И это должно помочь ему отомстить. За Бренну и за себя. Ее кровь все исказила, она же должна все вернуть. Вот новая цель. Но как ее теперь найти? Богиню? Саму Виеллерель? И в первый-то раз – не слишком верится, что это действительно было, а уж во второй… Но ее кровь дала ему что-то особенное. Теперь надо выяснить, что именно. Ради своих собственных богинь. И ради Бренны, конечно. Иначе от ненависти к себе он точно совершит что-нибудь непоправимое. – Отец! – окликнула Тефи – кажется, уже не впервые, – и попыталась обнять его за пояс. – Не прикасайся ко мне, – он резко вытянул руку в ограждающем жесте. – Почему? Ты злишься на меня? Прости! Я выброшу гребень! – на глазах налились крупные слезы. Тефи вытащила гребень из волос, размахнулась… но в последний миг просто положила его на пол. Выпрямилась. Протерла глаза. – Вот! Я больше не буду! – Нет, дело не в тебе. Дело… – Он закрыл лицо руками, резко выдохнул. Провел ладонями сверху вниз. Но, даже когда отнял их, тошнотворное удушье не ушло. – Тефи, возьми в прихожей мамин пояс, сними кошелек. Сходи в храм. Пригласи их сюда. И попроси о помощи. Он выдохнул это как мог спокойно, из последних душевных сил – и отвернулся. Внутри все вскипело. Лицо неприятно исказилось, и Лодан не мог этого не заметить. – Тебе есть, в чем раскаиваться перед жрицами? – неожиданно жестко спросил он. – Нет. Не перед ними, – отрезал Кехт. – И не мне, а ей. – Ты винишь ее в ее собственной смерти? Нет. Не Бренну!.. Кехт стиснул пальцами переносицу и резко выдохнул. Он едва не ответил, кого в действительности считает виновным. Но такое часто – даже слишком – говорят заключенные. Не их вина в преступлениях; вина Виеллерели. Не доглядела, такими создала, подтолкнула… Словом, жрицы не поймут, о чем он толкует. По крайней мере, не сейчас. Потом, все потом. Ему нужно разобраться в себе, прежде всего, чтобы говорить с ними на равных. Пускай ищут свою богиню, она понадобится ему позже. Он с ней за все сочтется! Проклятье, он теперь не то, что остался один; он даже не может утешить дочь! Проклятая злобная старуха! Кехт зашипел сквозь зубы, схватил плащ и выскочил из дома, напоследок бросив: «Приглядите за ней». И за Тефи, и за Бренной: вряд ли ему хватит духу проводить ладью хоть взглядом в последний путь… и никто не может гарантировать, что ближайшие к нему люди не окажутся случайно… выпиты. Пока что. Пока что ему лишь предстоит выяснить границы этой… способности. Но получится ли без новых жертв? С неделю он кружил по кварталам инкогнито, борясь с собой. Ненависть, гнев, горечь и апатия сменяли друг друга в бесконечном цикле. Незаметно, но неумолимо, как день и ночь, заточенные в тумане. Домой, в опустевшие без Бренны стены, его до сих пор влекли всего две вещи: Тефи да поиск убежища от парализующей луны. Но дочь, конечно, важнее. За ней надо присматривать, заботиться, даже не имея возможности прикоснуться. Ей, наверное, даже хуже, чем ему. Ведь она еще так юна. Разумеется, в свои восемь Тефи уже могла в одиночку справиться по дому, забраться в погреб, сходить на рынок. Но ее тоску выдавали далеко не только заплаканные глаза. Она соорудила в спальне подобие гнезда из вещей Бренны и подолгу там сидела; пыталась продолжить ее вышивку, но исколола без толку все пальцы и в итоге бросила эту затею. Часами бродила по улицам, ища отца. А Кехт следил за ней. Присматривал как мог. Даже оставлял записки, чтобы дочь не так сильно тревожилась. Чтобы знала: он все еще рядом, хоть и не может появиться открыто. Она не поймет, что к нему нельзя прикасаться. Она может пострадать. Каждую ночь, от восхода до заката стремительно убывающей луны он проводил у дома. Тайно. На рассвете – дремал около часа, в сенях, привалившись к столбу. С той самой ночи этого хватало. Мороз его не заботил: дыхание зимы не шло ни в какое сравнение с изнуряющим холодом внутри себя самого. С жаждой, разъедающей горло и сердце. И никакая вода, никакое вино не могли его погасить. Более того, он теперь не нуждался и в пище. Почти. Безумно, дико влекло нечто иное. С каждым часом – все менее запретное. Однажды он проснулся от тепла. Вскинул голову, прищурился – и отшатнулся: набросив на обоих одеяло, рядом с ним дремала дочь. Пальчики сжимали его ладонь. Нос ее побелел от холода, как и кисти рук. Вены смутно синели сквозь тонкую кожу. Кехт тихо, протяжно ахнул. Нет, пожалуйста. Только не она. Бесшумно – теперь он мог и это – он встал, прокрался в дом и надел перчатки – самые плотные, что нашел. Написал очередную записку: всего несколько слов. «Прости, я лишь хочу, чтобы ты выжила. Ты даже не представляешь, как тебе повезет быть вдали от меня совсем скоро». Затем вернулся к Тефи, укутал ее в одеяло – и, сливаясь с поедающим снег туманом, пронесся над сонным городом к храму Виеллерели. Так будет лучше для них обоих. И удивительно: холод поглотил даже боль расставания. Равно как и горечь потери Бренны. Ничто больше не имеет значения. И хорошо хотя бы то, что ему хватило воли отделить дочь от себя, а не обнять покрепче... Находка Тефи на ступенях храма не на шутку взбудоражила Амарант. Если до того Кехта искали, чтобы побеседовать, разве что, Лодан с напарником, то теперь едва ли не каждый всматривался в толпу, ища знакомые русые волосы, задорно прищуренные глаза темно-карамельного оттенка и аккуратную бородку ниже четко очерченных губ. Но никто, абсолютно никто не мог его обнаружить. Незаметен и в яркий полдень, и в сумраке, хотя практически постоянно торчал у народа под носом – в глубоком капюшоне, теплой одежде и длинных перчатках. Впервые дар крови позабавил его. Но лишь до момента, когда за смехом пришло мучение – сильнее всех предыдущих. Оно навалилось внезапно – и заставило вспомнить о встрече с Виеллерелью. Тогда – и снова – Кехт чувствовал себя, как, наверное, ощущает замерзающий до смерти человек. Ледяная вода обжигает кожу, сжимает мышцы, вгрызается в кости… Но воды нет. Богини тоже. И довольно давно. Вокруг – лишь воздух, который он жадно, до боли, пьет легкими, пытаясь не закричать. Игры кончились. Не мог же он, и в самом деле, думать, что холод так легко оставит его в покое, лишь пару-тройку раз заставив сдержать стон? Что жажда уймется сама по себе, застенчиво затаившись на дне горла? Что, убив Бренну во сне, он снова станет прежним? Увы! Здравый рассудок ему вернет... лишь новый приток чужого тепла. Кехт стянул перчатки и встряхнул кистями. Если просто прикоснуться – большого вреда не будет. Недолго. Только чтоб избавиться от боли... Лихорадочный, ищущий взгляд уперся в девушку, остановившуюся напротив. Она силилась разглядеть в надвигающихся сумерках, чье лицо скрывается под капюшоном. Конечно, неестественная поза нарушила маскарад. Теперь его можно заметить. Кехт собрался с силами, приподнял голову и улыбнулся краешком губ. В изумленных глазах отразилось лицо: бледное, слегка заострившееся, но необъяснимо чарующее даже его самого. Должно быть, дело в таинственном взгляде слегка исподлобья. Девушка тихо ахнула. – С вами... все... в порядке? – тихо, путаясь, спросила она. – Это зависит от вас. Он протянул руку для приветствия. Ледяные, дрожащие пальцы накрыла узкая ладонь – и он едва не закатил глаза. Наконец-то… Жар сперва обжег, а затем… словно случился контакт с виолитом, который лишь с огромным трудом продолжал признавать в нем проводника. Но более мягко и вместе с тем – всеобъемлюще. На мгновение потянуло в сон. И сразу, резко – прилив бодрости и магической силы. С приходом тепла и разум наводнило кое-чем чужим: нахлынули мысли и образы. Ее зовут Мэв, она ткачиха; бродит в сумерках, потому что устала сидеть за работой. Ее плечи болят, а пальцы ноют; ей нравится держать их в его холодных руках. Кехт разорвал контакт. Мысли потускнели, и поток оборвался. – Мне пора. Но приходи снова, сюда же, завтра, – тихо молвил он. – Я буду ждать. – Меня зовут Мэв, – промолвила она. Кехт в ответ лишь усмехнулся, глядя ей в глаза. Сочно зевнув в ладонь, Мэв кивнула и ушла прочь. Он – тоже, до следующего заката. Шел и думал: вернется ли? Поймет ли, кто он? Может быть, приведет засаду, устроит западню? А может, не придет вовсе. Все покажет завтрашний день. Удивительно: она явилась. Снова, в то же место. Одна. И она улыбалась, протягивая руки навстречу. Конечно, ее влечет тайна, как и всех дев в ее возрасте. Тем хуже для нее. Он принял рукопожатие. Скользнул ладонями выше, выше, поверх одежды, и завел пальцы за ворот. Мэв содрогнулась, но тут же опустила ноющие плечи. Приятно. Кехт не запоминал, что говорил ей. Но Мэв жадно слушала: каждое слово откликалось на ее мысли. Она сияла, восхищалась, иногда – терялась; он чувствовал себя обманщиком, отчасти, но разве его до сих пор что-то связывает? Разве он все еще обязан покоряться законам Богини, когда нарушает даже больше – столпы мироздания? Когда забирает силы прямиком у людей, а не у холодного неживого виолита? С каждой встречей она все больше слабела – и теряла волю. Вскоре он прямо приказывал – и Мэв подчинялась. Мерзла, смущалась, но покорно открывала все больше кожи. Чем шире площадь контакта – тем легче забирать силы. Но руки, ключицы, шея – долой медное ожерелье! – уже обнажены. Куда уж больше? Есть одна идея. В очередной вечер Кехт приказал отвести его с собою, к Мэв домой, в ее спальню. Конечно, она согласилась. Как же иначе? Они пошли сквозь синий сумрак, взметая снег носками сапог; Мэв влекла его за руку, пряча мерзнущие щеки и усталые глаза за шарфом. Двойная кожа перчаток – ее и его – отделяла Кехта от жара ее наполовину осушенной ауры. Еще немного – и она умрет сама. Но тогда он так и не почувствует полную силу чужой жизни. А это необходимо. Да, необходимо. Иначе ему не узнать границ своих возможностей. Какое оправдание может быть лучше? Теперь мерзла Мэв: сказывалась регулярная потеря энергии. Руки, грудь, даже живот покрылись гусиной кожей, едва последняя часть платья упала к ногам. Пальцы дрожали, ногтевые пластинки казались синевато-белыми. Его руки, на удивление, оказались теплее. Лекари применяют кровопускание. Проводники с той же целью колдуют без виолита. Аура при этом беднеет, но становится лучше. Сознание – чище. Наверное, остановись он на первой-второй встрече, Мэв начала бы новую жизнь. Ну, ничего. Он проживет и за нее тоже. И Мэв покорно, вопреки холоду, который наверняка сгущался все острее, обняла его. С силой, с теплом жизни в него устремились чужие мысли и память. Чем дольше – тем ярче. Чем шире площадь контакта – тем труднее остановиться… И дыхание Мэв вскоре прекратило набирать в темпе. Замешательство слабеющего тела – и на лице отразился ужас. Нет, слишком поздно просить пощады. Все равно не выживет; ее силы почти на исходе. Кехт накрыл рукой ее испуганные глаза. Мэв медленно, шумно выдохнула. Вдохнула. Еще выдох – и горячее дыхание объяло его предплечье расплетающимся теплом. Руки упали на постель. Лицо застыло. На белых губах остановилась тонкая улыбка. Кехт вскинул лицо к потолку и медленно, прерывисто вздохнул. Должно быть, на мгновение они стали невероятно похожи: остановившийся взгляд, на лице – блаженство. Но Мэв больше не наберет в грудь воздуха. Ее жизнь – теперь его. И убивать… нет, выпивать, согреваться, заряжаться – даже приятнее, чем ожидалось. Он оделся и вышел. Но не скрылся совсем: притаился в тиши ближайшего переулка, надежно скрытый от взора людей и тонкой, почти бессильной луны. Интересно, что люди скажут об этом? Что решат, когда найдут неповрежденное остывшее тело? «Я уже видел похожее», – сказал Лодан в числе прочих незначащих фраз, осматривая тело. Да. Конечно, видел. Точно такое же. Кехт усмехнулся и ушел навстречу солнцу. Доверху напоенный теплом и жизнью, он почти ощущал прикосновение ласковых лучей к своей коже. Но холод снова дал о себе знать совсем скоро. Пришлось выпить еще нескольких – таким же образом, только быстрее. Днем Кехт выслеживал, обменивался ничего не значащими фразами, чуть меняя голос, притворяясь нездешним; к вечеру же – просился на постой. Задержавшееся рукопожатие, замешательство, доля внушения магией – и его пускали. На свою голову. Смеялись над шутками, поражались пониманию – будто бы родственная душа, судьба! – и не сопротивлялись последнему уединению в своей жизни. «Я уверен, что это он», – промолвил Лодан над третьим телом. Его боятся. Его ищут. Хорошо! Но это означает, что его могут найти раньше времени. Надо научиться контролировать себя. Терпеть холод-жажду – и вовремя уходить. Тахра. Следующая, кто приблизилась, будто мотылек – к фонарю. Но эта… немного другая. Все прочие тянулись к тайне, потому что жили только собой, своим внутренним миром. Замкнутые, немногословные. Они ни с кем не делились. А Тахра... В ее мыслях буквально звенело: нужно рассказать о такой удаче! Как бы не сболтнула лишнего. Но убивать сразу – не вариант. Ведь он как раз планировал добиться ровно обратного. Приобняв ее за плечи, Кехт огляделся в поисках более подходящей жертвы. Но улица уже опустела. Обостренный слух убедил: как и ближайшие переулки. Перепуганные вестями о странном преступнике, отныне жители Амаранта с наступлением тьмы запираются дома и никого не пускают. Ах, если бы они только знали: его охота – не в ночи, а под солнцем! Но, так или иначе, выбирать не приходится. Тахра, хорошо. – Никому не рассказывай, – прощаясь, вкрадчиво попросил он. – Увидимся. Тахра смущенно улыбнулась. В точности, как и те, предыдущие. И в очередную их встречу вместе с нею его ждала засада. Заметил слишком поздно; развернулся, чтобы сбежать, – и в спину прозвучало: – Ты пойдешь с нами. Движение воздуха, топот ног: его схватили за плечи и предплечья. Позади загремели, сталкиваясь, кандалы на цепи. Этот звон! Конечно, медь. Кому-то придется задрать его рукава, чтобы браслеты легли на голую кожу, иначе одежда поможет освободиться. О нет. Медь. Проклятье! Проводнику, каким он был прежде, она доставила б лишь трудности в колдовстве. Но теперь… живот скрутило от предчувствия боли. Только не это! – Кто коснется меня первым, умрет на месте! – крикнул он. Сзади замешкались. Кехт продолжил: – Вы знаете, как это будет. Но если уберете кандалы, я пойду добровольно. Еще пара вздохов задержки, в раздумьях – и ему ответили: – Хорошо. Шагай. Тебя ждут в храме. Кехт шагал быстро: по привычке, приобретенной за еженощные прятки от луны. Но на небе мерцали только прорези звезд. Горизонт пустовал. Новолуние. Хорошо. Значит, после разговора со жрицами он уйдет. По своему решению, разумеется. И, хотя ему не простят совершенных убийств, но в уникальный дар должны поверить. Кто еще может с ним сравниться, кроме нее, трусливой Виеллерели? Его отвели на нижний уровень храма, в одну из камер, и заперли за решеткой. Та тускло блестела в факельной полутьме. Медь и сталь регулярно пересекались, образуя двухцветные повторяющиеся квадраты. Взгляд легко, приятно скользил по ним вверх-вниз в ожидании… допроса? обвинения? Вариантов немного. Куда больше волнения: в тюрьме города решетки простые. Не медные. А эта… ну да, специально против проводников. Хватит ли сил вырваться? Ему довольно холодно. Не лучший расклад. Он шагнул еще немного назад и оглядел петли и штифты. Прочные с виду. Но попробовать можно... Ковентина, старшая жрица, тихим шагом выскользнула из тени, точно стояла там еще до появления Кехта. Она глядела на него, поджав губы, оплетенные паутинкой морщин, и терла пальцами складки накидки на плечах. Кехт вернулся к решетке, взялся за нее – за стальные прутья – и уставился на жрицу с вежливым любопытством. Но та молчала. Только смотрела. Неужели нет слов? – Добрый вечер. Простите, что не дал уснуть. – Оставь это себе, – передернула плечами Ковентина, держась поодаль. Даже протянув руку сквозь решетку, при этом приникнув к ней плечом, не удастся дотянуться для контакта. – Ты оскорбил наш дар и Богиню, применив его во зло. Поэтому ты здесь. – Я как раз об этом и хотел поговорить. У меня есть вопросы. – Я лишь хочу знать: почему? Больше ничего от тебя не требуется. Приговор уже вынесен. – Лишь «почему»? – осклабился он. – А «каким образом» – нет? Сама Виеллерель коснулась меня, и я изменился. Я не хотел, это был ее выбор… и мне все еще нужно с ней об этом поговорить. И с вами. Что вы знаете о человеческой энергии? О контакте с ней, подобном связи с виолитом? – Ее невозможно забрать. – Ковентина выразительно покачала головой. – Тела были холодными из-за стихийной магии. Ты убил их всех с помощью своего дара – значит, судить тебя должен храм. И он вынес решение. Не впечатляет. Кехт хмыкнул, разжал одну руку и протянул сквозь решетку. – Хотите, проверим? Ковентина осталась на месте. – Не раскаиваешься? Нет? Кстати, Тефи будет присутствовать на казни. – Что? Ее-то зачем? – Мы рассказали ей, что ты натворил. В том числе, с ее матерью. Она заслужила знать. И она отказалась прощаться с тобой сегодня. Но на казнь согласилась прийти. Что?! Как они посмели?! В груди стало тошнотворно горячо, и в ярости он ударил по решетке. Острый заусенец на стыке меди и стали рассек правую ладонь, и из поперечной раны капнуло несколько капель крови. Ковентина позволила себе скупую улыбку. Кехт тихо зашипел, сжимая кулак. Как. Они. Посмели. Как стереть эту гнусную улыбку с ее лица? А что, если… Кехт ухмыльнулся – и резко мотнул раненой кистью в сторону жрицы. Если в новом даре все так, как с виолитом, то это создаст контакт. Пара капель крови осела на ее лице. Ковентина содрогнулась, отерла щеку, возмущенно глянула на него – и задохнулась. О да. В голову тяжело, пьяно ударило тепло, смешанное с чужими мыслями: самодовольство и страх. Он шумно вдохнул, как голодный волк, и поманил жрицу к себе. Почти минуту она боролась. Но что может быть сильнее зова крови? Еще, еще шаг – и Кехт стиснул пальцами ее горло. Сдернул с пояса ключи. Отпер решетку, походя взглянул на порез – но обнаружил лишь потеки крови да розовую полоску. Перехватил шею жрицы другой рукой, стремительно теплеющими пальцами – и прочел в глазах отчаянную мольбу, такую же яркую, как злорадство – считанные минуты назад. «Умоляю… пощади!». А ты пощадила бы?! Но убивать ради убийства – это не про него. Кехт с отвращением разжал пальцы – и жрица рухнула наземь, звучно выбив из легких воздух. Ахнула. И выгнулась, царапая ногтями каменный пол. Другая рука схватилась за горло. – Как же… холодно… Через контакт его достиг отголосок собственной боли. Ни у кого из прежних жертв не было ничего подобного… а хотя, никто из них не был проводником. Но старшая жрица – другое. Как и он когда-то. Выходит, холод заразен лишь для проводников. Значит, Ковентина станет как он. Убить – или оставить мучиться, подобно ему? Он закрыл глаза и усилием воли разорвал контакт. – Опасайся меди и лунного света… если переживешь это. Передай Виеллерели, что я давно жду второго свидания. И не смейте вредить Тефи. Я прослежу. – Ты… ты правда видел ее… – прошептала Ковентина. Кого? А-а-а. Видимо, прочла его мысли. Контакт в обе стороны, логично... И увидела Виеллерель. – Да, – признал он. – Она реальна… – Конечно. Ну, а теперь ему пора. Жаль, нельзя забрать Тефи, но в Амаранте ему, в любом случае, больше не место. По крайней мере, сейчас. Ковентина застонала, тщетно пытаясь подняться за ним следом. Ее крупно трясло. – Постой… – Не могу. Не сегодня. Наслаждайся всесильем, делись с близкими. Не смей приближаться к Тефи, – усмехнулся Кехт, переступая через распростертое тело. Его всецело захватило предвкушение путешествия. – Словом, развлекайся. Но однажды я позову тебя... мое дитя. И ты обязательно ответишь.