Неплодородная почва

У меня никогда не было страха, присущего большинству людей. Я не боялся войти в комнату, крикнуть громко: «Мам! Пап!» и не услышать ничего в ответ. Блаженная тишина. В моем чулане посторонних не было, разве что восемь пауков, обитающих по четырем темным углам, и один наглый комар. Я даже дал им имена, когда маялся от скуки зимним вечером или, может, отбывал наказание за очередной, неизвестный мне проступок. Они — вся моя скромная семья. Правда, трое из них умерли в первый же год нашего совместного проживания. До сих пор помню их высохшие тельца с согнутыми лапками. Кажется, тогда я проплакал больше часа, а потом закопал трупы на газоне под вопли тетки и с месяц приносил на крохотные холмики цветы. Именно так я впервые и познакомился со смертью. Вообще, сироты мыслят иначе. Пока ты маленький, ты, как плодородная почва, которая впитывает в себя все, что дают. Говорят: «Ты плохой!» — и ты веришь. Говорят: «Ты хороший!» — и ты, невообразимым способом, трансформируешься в доброго, скромного мальчика. Спасибо Дурслям, которые воспитали меня скептиком. Благодаря им, я слишком рано понял, как устроен этот мир: никому не доверяй, думай своей головой и помалкивай. В случае чего, включай дурачка и делай вид, что свято веришь в любую лапшу, наматывающуюся вокруг твоих ушей. Анализируй сведения, проверяй, а только потом действуй. К одиннадцати годам я научился попадаться под руку недовольной тетке и дяде один раз из десяти. Жестко по отношению к ребенку, зато я четко понимал, что никому до меня нет дела и мне нужно выбивать себе место под солнцем самому. «Везде и во всем ищи выгоду, Гарри!» — временами делился со мной мудростью старший Дурсль, и я, словно губка, вбирал в себя его слова. Мама с папой вряд ли бы гордились моей расчетливости, но суть в том, что их-то как раз у меня и не было! Я выбрал прямого, как двери Уизли. У героя всегда должен быть простоватый друг, тем более безрассудный гриффиндорец. Рука Малфоя так и осталась не пожатой, но я сделал себе пометку поговорить с ним потом. Умные враги мне ни к чему — хватает и одной, не в меру умной подруги, если честно. Взрослея, ты превращаешься в кремень, на котором уже так просто не вспахаешь нужную борозду. Волшебство, признание, восхищенные взгляды. Гарри Поттер — герой, но, как не плюнь, полукровка. Избранный, правда, с зеркала на меня смотрит смесь Арагога и гоблина: лохматая, бледная и недовольная. Квиррелл, василиск, сбрендивший крестный, турнир волшебников и полудохлый гомункул — я мысленно собираю чемоданы и отчаливаю обратно к Дурслям, навсегда прощаясь с магической Британией. Но каждый раз слышу порицание: «А вот Джеймс… А вот Лили…». Так бы и запустил Авадой в любого, кто посмеет опять сравнивать меня с ними. Наверное, именно поэтому я понимал Тома лучше, чем кто-либо другой. У нас не было родителей — их сгубила собственная глупость, а мы остались одни. Вот и выросло, то что выросло. Благодатный сад зарос чертополохом и полынью, а мог бы буять пахучими цветами. Никому не было дела до нас, когда еще детское сердце было сродни плодородной почвы и верило в чудо — и в этом мы с Реддлом жутко похожи. Я не сомневался, что у величественного лорда шкафы были переполнены скелетами, некоторые из них принадлежали мне. Мой предмет мебели был таким же темным, как и у остальных. Правда крылась в том, что я великолепно отыгрывал воспитанную во мне роль. Мальчик-страдалец. Несчастный сиротка. Однако Лили и Джеймса Поттеров я не знал. Как можно привязаться к тем, кто жил в памяти только благодаря чужим разговорам? Гарри Поттер — воспитанник Дурслей, крестник Сириуса Блэка, крестраж Волан-де-морта. Я соврал профессору: я не видел в зеркале родителей, потому что на самом деле желал совсем иного. Впрочем, моя ложь, по сравнению с его, была детской шалостью. Мы стоим в Запретном лесу и не сводим глаз с друг друга. Почему я здесь, а не на другом континенте? Потому что принять смерть от руки Тома надежнее, чем просить об этом кого-то другого. Я же герой, поднимать на меня палочку позор для светлых магов. Комплексом спасителя страдал не только я, но сейчас приходилось отбрасывать все страхи и предрассудки. Используй или используют тебя — не хотелось потом в будущем оказаться кому-то еще что-то должным. Мальчик-который-выжил должен умереть. Добрый дедушка мог бы сказать и раньше, что крестраж, словно поисковый маячок, а я хотел быть свободным. От Тома мне, увы, не сбежать, а носить в себе зародыш чужой души было как-то некомфортно. К тому же, Реддлу сделать прощальный подарок заклятому врагу проще — у него воистину восхитительная мораль. Хотя бы честная, а не: «Вы растили его, как свинью на убой?» «Волан-де-Морт должен убить его своими руками!» Я — неплодородная почва, но искушать судьбу не хочу. Если и быть вместе, то только по собственному желанию. Зеленая вспышка попадает прямо в грудь.

***

— Что это, профессор? — Этому ни ты, ни я не можем помочь, Гарри. Слова, как приговор, падают на каменную станцию Кинг-кросс. Мне слышно, как шевелится зерно чужих убеждений, стараясь пустить корни и пронизать мой дух насквозь, заменив сострадание на жажду отмщения. Я — не плодородная почва, они уже никогда не прорастут во мне. В конце концов, я все ещё помню, что светлейший и добрейший забыл сказать, что мне нужно умереть. Спасибо Снейпу, который пролил свет на наше с Реддлом вечное противостояние. Зельевар — дурак, но и я не лучше. Иногда приходит время вытянуть свои скелеты из шкафа. За один из них меня бы точно упекли в Мунго: в зеркале Еиналеж я видел…молодого Волан-де-морта. Высохший до проступающих ребер, красный, как солнце заката, кусок плоти обхватывает себя тонкими ручками, чтобы согреться. Мой поезд приедет совсем скоро. Издалека слышатся приветственные гудки, скрипят рельсы. На часах без десяти пять — как раз успею к чаю. Он отвезет меня в залитый солнцем город, где на станции я встречусь с родителями, крестным и теми, кого потерял всего несколько часов назад. Откровенно говоря, не ждал, что это произойдет так скоро. Умирать по-настоящему не входит в мои планы, впрочем, как и знакомство с покойниками. Я снимаю куртку и закутываю гомункула в нее, прижимая к бесплотному телу свою ношу, и ухожу, ни разу не оглянувшись назад. Задумчивый взгляд Дамблдора долго сверлит мне спину. Что он хочет там увидеть? Гарри Поттер совсем не такой, каким профессор его считал. Моя мораль иная, безликая, рассчитанная лишь на тех, кто мне дорог. Я знаю, что могу вернуться в реальность и сделаю это не один. Воскрешающий камень — могущественный артефакт, если уметь им пользоваться. Кому, как не одному из наследников Певереллов знать, как это делать? Маленький Том — осколок души, который долгие годы жил во мне, был частью меня, а значит, еще может измениться. В конце концов: «Это так весело — правила нарушать!» — и я полностью согласен с Гермионой. Тяжело. Руки упорно пытаются разогнуться, выпустить взятый в них груз ответственности, оставить умирать в этом ослепительно белом мире на виду у всех случайных прохожих. Не думал, что свет может быть таким отвратительным. Интересно, сколько безликих душ, пройдут мимо него, гадкого младенца, лишенного своей земной красоты? Вырастет ли из покореженного грозами ростка прямое дерево? Нет, но оно еще сможет дать плоды, если поставить опоры и подвязать ветки. С каждым шагом становится легче. Мне больше не нужно держать его на руках. Том Марволо Реддл — на вид парень старше меня на пару лет. Старше меня почти на сотню лет, если точно. Мы возвращаемся оттуда вместе, и он явно не очень этому рад. Я тяну его за руку, как неразумного ребенка. Темные лорды бывают невыносимо упрямы, но герои тоже не так просты, особенно, если они неправильные. — Поттер, это дурная затея. Ты же в курсе, что я не исправлюсь? Поттер, ты слышишь меня? Не знаю, о чем вы говорили с Дамблдором, но я против того, чтобы ты вытаскивал меня назад! — Подожди немного, сейчас. Ладонь Тома холодная, как и утреннее солнце, моя не лучше — все же с того света вернулись. Запретный лес встречает нас пением птиц и безмолвной толпой поминающих меня. Бедный сиротка. Мальчик-который-не-выжил. Скорее, который-никак-не-умрет. Не знаю смеяться мне или плакать, но первое само по себе срывается с губ. Кто-то таращится на живого меня в недоумении, кто-то падает в обморок, а кто-то топит в слезах футболку. Мне радостно сообщают, что Волан-де-морта больше нет. Рассыпался прахом от меча Годрика, которым его покромсал Невилл. Нелепость, я крепко держу за руку того, о ком они вещают и уж точно не собираюсь отпускать. Том позади недовольно сопит и возводит обреченные глаза к небу. Зануда. — Гарри, а кто это с тобой? — Том… Мой давний друг. — И давно вы дружите? — выдает Рон немного ревниво. Реддл отвечает снисходительно: — Он тогда еще в пеленках был. Плохо помнит. Макгонагалл снизывает меня вопросительным взглядом, но я отчаянно мотаю головой, умоляя не говорить остальным. Она хмурит брови и понятливо кивает. Обожаю ее за умение принимать чужой выбор. Реддл шипит мне на ухо, что он устал и что ему не нравятся мои друзья. Кажется, это у них взаимно. Дом на Гриммо вновь оживает, Том приводит его в порядок, отчитывает меня за неуважение к старым чарам и пьет чай из моей чашки. Любимой, в совах, к которой никогда не прикасался ни один смертный, кроме меня. — Это сахар? — Нет, мышьяк. Решил вот тебя отравить на досуге. — Молодец. На вкус неплохо, но в следующий раз положи побольше. Реддл всегда аристократически оттопыривает палец, даже когда пьет самый дешевый маггловский чай, заваренный с пакетика. Конечно же он об этом не знает, но умирать во второй раз из-за правды мне пока не хочется. Я признаюсь только спустя месяц. Виновато опускаю взгляд и протягиваю баночку с дорогим сортом заварки. Том обещает меня четвертовать, но не спешит это делать. Следующие две недели мне приходится учиться искусству чаепития. От коричневой ароматной жидкости уже тошнит, и он, смилостивившись, прекращает издеваться. Так тает лед нашего недоверия. — Реддл, ванна здесь одна. Наберись терпения и стань в очередь. Молодец, только не здесь, а по ту сторону двери, будь добр, — Том медленно раздевается, аккуратно складывает вещи и шлепает босыми ногами по полу. — Обязательно… В другой раз. — И как ты себе это представляешь? — Вот так, — он подвигает меня и опускается напротив. Колени поджаты к телу, в ванной тесно, но его, похоже, это ничуть не смущает. — Хм, прикольно. — Я жил в детском доме. Нас мыли в таком тесном корыте впятером. — Вы были детьми. — Да, но сейчас я старше и нас всего двое, — аргументов против не находится. Реддл сдувает мыльную пену с руки и невинно интересуется: — Потрешь мне спинку? — Куда я денусь. Я не хочу идти в Аврорат, хватит с меня убийств и прочих почестей, которыми пестрит статус избранного. Магическая Британия стояла и будет стоять еще лет двести, пока в ней живут такие, как Малфои и Уизли. Одни обеспечат ее мозгами, вторые — потомством. Рон и Гермиона понятливо кивают головой, но чуточку не одобряют мое решение. Как будто кто-то их спрашивает? Реддл смеется за моей спиной, когда я закатываю глаза на очередные уговоры. Достаточно и того, что я окончил школу по просьбе Макгонагалл, а остальным я ничего не должен. — Гарри, я ничем не могу помочь. — Кингсли, это я должен был говорить эту фразу, когда вы втянули меня в войну, — отвечаю лениво, постукивая пальцами по столу. Шеклболт нервно наблюдает, как Том обхаживает кабинет по кругу, изредка бросая на него прищуренный взгляд. Змея змеей, но иногда так и тянет сказать ему: «Фас!» и посмотреть, что будет. — Он Волан-де-Морт! — Он Том Марволо Реддл. — И как я должен его вписать в графу твоего семейного положения? Персональный Темный лорд? Друг далекого детства? Зме…кхм, так кто он? — Он мой спутник. — Спутник? — Да, как Луна у Земли. Вертится, знаешь ли, себе по орбите, вызывает приливы-отливы. — Я напишу «магический партнер», иначе, боюсь, твой спутник сейчас собьет меня с министерской орбиты. — Это самое верное решение в твоей жизни, Шеклболт, — Том останавливается рядом со мной и кладет руку на плечо. — Интересно, куда у тебя и что приливает, Земля моя? — А-то ты не знаешь! — Идите уже отсюда… звезды. Я вдруг понимаю, что хочу стать лесничим, как Хагрид, или послом к магическим народам. Посмотреть на мир. Поменять что-то в привычном укладе. Отдать все лавры своим друзьям, пусть наградят ими Невилла или Уизли. Мне сложно признать, что я устал. Все маски уже давно сброшены, сад расчищен. Ремонт на Гриммо сделан. Есть только одна проблема — Том. — Я оставлю тебе дом и все свои сбережения. — Тебя сожрет первый же дракон, попавшийся на твоем пути. — Спасибо, что веришь в меня. — Всегда пожалуйста. Он отрывает взгляд от книги и смотрит на меня. Оценивает. Раздевает взглядом. Теперь я знаю, что такое хотеть другого человека. Ближе. Горячее. До рваного дыхания и несдерживаемых стонов. Касаться влажной кожи. Зарываться пальцами в волосы. Прижимать к себе и шептать речи, гораздо запретнее, чем Непростительные. Осыпать поцелуями ключицы, царапать спину. Выгибаться навстречу каждому движению. Шептать постыдные речи. — Все еще хочешь уйти в лес и стать затворником? — Да. — Тогда я пойду с тобой. — Переживаешь, что дракон подавится мной? — Именно, Поттер, именно. Глаза Реддла отливают вишней в шоколаде. Я давно научился читать между строк. Научился видеть то, что для других за семью замками сокрыто. Сироты мыслят иначе. Он пойдет за мной, как и тогда на вокзале. Потому что Том тоже неплодородная почва, не вырастут на нем чужие предрассудки. Потому что этот гад все решил еще до того, как убил меня. Расплатился по счетам, а со мной остался добровольно. А завтра мы наложим чары на дом и отправимся куда-нибудь вдвоем.