Слепое пятно

Тот же день. Преступление       Оставшись наедине с собой, Антон облегченно выдохнул. В паху невыносимо ныло — и хотя плотные бежевые брюки частично скрывали последствия двухнедельного воздержания, стало ясно, что далеко с таким не уйдешь. Присев на крышку унитаза, Горячев попытался просто расслабиться, отвлечься; опустил руку под струю ледяной воды из-под крана… Но без толку. В мозг, будто гвозди, вбились россказни о чертовом чае и цитатки из женского глянца. Теперь бесполезный кусок серого вещества хотел только одного — вспомнить, насколько они правдивы.       «Ну, а если я просто сейчас сделаю небольшой перерыв… Не поможет?» — вздохнул Антон, и член, как живой, запульсировал в ответ, реагируя на малейшую мысль об удовольствии. Кто-то дернул дверь, Горячев вздрогнул.       А тут еще в кармане уведомлением завибрировал телефон, и Антон зашипел, выхватив его. Это была какая-то бесполезная реклама… но палец уже сам собой скользнул на иконку телеграма, а там и в нужный чат. На лице расцвела масляная мартовская улыбка от одного взгляда на недавние переписки. Антон не хотел обламывать себе праздник первого дня весны; даже если придется провести его с собственной ладонью.       «Хочу тебя, сейчас сдохну», — улетело емкое сообщение хозяйке. Под очередной вопросительный рывок двери Антон, закатив глаза и плюнув на все, нырнул ладонью в расстегнутую ширинку. Возбуждение текло внутри него, как самый чистый бензин, разогревая мельчайшие капилляры. Он же помнил, что в доме есть еще одна уборная? Или всего лишь предполагал?.. В любом случае решать чужие проблемы сил уже не было. Теперь бы только облегчить свою ношу за приятной перепиской.       «Как скоро сдохнешь?» — почти незамедлительно ответила хозяйка, применив серьезный деловой тон.       «С минуты на минуту. Когда кто-нибудь выломает дверь в туалет, в котором я собрался дрочить… =))) — неверным пальцем набрал Антон. Он постоянно промахивался, автозамена выдавала что-то несусветное, вынуждая отвлекаться еще сильнее, чтобы исправить… Конечно, он соврал на счет «собирался». Ладонь внизу уже верно работала, и Горячев прижался спиной к бачку, блаженно закусывая губы и шумно дыша. — Скажи мне что-нибудь сладкое, я сделаю это быстро и, возможно, спасусь от позора».       «Тогда давай ко мне. У меня перерыв в планах, а кое-что я могу отложить. Достаточно сладко?)) Только аккуратно, чтобы тебя особенно никто не видел. Елена тебя встретит внутри коридора, дверь будет открыта.)»       Все, на что хватило Антона, это какой-то безумный пламенеющий стикер. Он мгновенно подскочил (о чем успел пожалеть — ноги уже стали ватными), застегнулся, привел себя в порядок, насколько мог… Пока еще не покинувший Горячева разум допустил задуматься о том, а как будет выглядеть срочное желание попасть на «сеанс психотерапии»?       «Антон и его биполярочка — пришел, дал ебу посреди рабочего дня…» — хохотал он про себя и зубоскалил, почти на автопилоте проходя через гостиную и сворачивая в знакомый коридор… На месте Антон оказался на минуту раньше Елены, тоже наверняка оторванной от рабочего процесса. Горячев как мог строил при ней на лице спокойствие и принимал непринужденную позу. Богданова смерила его несколько раздраженным взглядом, но спрашивать ничего не стала, словно ей до этого дали прямой и однозначный инструктаж — доставить. Елена выполнила; Антона развернули, плотно завязали глаза, втолкнули в зияющую пасть тайной комнаты. Дверь за спиной щелкнула зубами щеколды, а Антон тут же оказался во власти жадных ладоней, что первым делом легли на пах. Он отозвался частым жарким дыханием, сглотнул, толкнулся бедрами навстречу… Хозяйка проверяла, насколько плачевно состояние гостя. Сжала, облюбила и увлекла за собой, уверенно усадив на массажный стол. Руки обняли лицо, мол, рада видеть, соскучилась. Во всяком случае именно так хотелось читать ее жест.       — У меня никогда не было секса на работе, ты знаешь?.. — усмехнулся Горячев, устраиваясь удобнее и разводя бедра. Вместе с очередной волной жара, прокатившейся под кожей, в полупьяном порыве боднул лбом одну из нежных рук, ластясь… По сравнению с собственной горячей головой она казалась прохладной. — Интересно, а у тебя — был? Или я один отрываю тебя от дел, когда вокруг жужжат все коллеги?       Два щелчка раздались над ухом и усмешка. Нет, не было. Антон снова вздохнул глубже, чувствуя, как возбуждение набирает глубину. А ведь хватило одного признания... Еще пару секунд хозяйка оставалась над Горячевым, жалела его, гладила. Но затем бедро Антона уже требовательно тянули то в одну сторону, то в другую, заставляя снять брюки и развернуться боком, оседлать массажный стол. На этот раз знакомый предмет мебели приобрел новую форму: Горячев чувствовал руками, как ранее горизонтальная спинка встала под углом в сорок пять градусов. Лодыжки сковали безопасные ремни с мягкими накладками на месте перетяжки. Хозяйка всегда заботилась о комфорте, но на этот раз Антон оказался расхристан. Его распирало от неконтролируемого желания, и даже уязвимая открытая поза не пугала, а только распаляла сильнее. Он подтянулся на руках, выгнулся, напрягая пресс и бицепсы — откровенно красуясь перед хозяйкой. И особенно бесстыдно покачивал тазом, показывая свое желание.       Горячева мягко заставили осесть, расположиться удобнее. Рубашку хозяйка просто расстегнула и оставила болтаться на плечах. Ладони смяли член и яйца, настраивая после суматохи на нужный да правильный лад — и Антон дернулся, засопел, охнул одобрительно... Но хозяйка уделяла больше внимания не чувствительному месту, а низу живота, пальцами очерчивая основание члена и, как специя к основной закуске, коленям.       — Ну не мучай меня... — Антона тряхнуло, и он закусил губы, силясь плотнее притереться к нежной ладони. Сексуальная пытка еще даже не разошлась — а Антон чувствовал себя болезненно налившимся, натянутым, словно пружина. Вот что значило подготовиться заранее. Головка, казалось, могла лопнуть от давления крови... А стоило пальцам лечь на ствол, пару раз сдвинуть крайнюю плоть, помассировать с минуту чувствительное окончание — нижнюю часть тела охватила дрожь. Антон не успел поймать миг, в который смог бы сдержаться — долгожданное единение, нарушающее все запреты, оглушило, и под аккомпанемент собственных стонов он кончил. Вместе с семенем будто бы вышло все тяжелое, лишнее, что в последнее время мешало целиком отдаться дикому чувству.       — Прости... — выпалил Антон немного погодя, когда согретая им ладонь уже терпеливо лежала возле едва опавшего члена. — Вот так хотел тебя…       Хозяйка издала звучный выдох, который хотелось ассоциировать с улыбкой. Потом сама она и руки пропали на мгновение, послышался шум, недолгое и уверенное копошение в чем-то. Затем она вернулась, а вместе с ней в личное пространство Горячева прорвался жужжащий звук. Антон настороженно сгруппировался в кресле, насколько ему это позволяли оковы, взволнованно повернулся лицом в ту сторону... Смутно догадывался он, что невидимая госпожа готовила. Укусил вибратор — а это оказался именно он — первым делом в сосок. Антона, как током, пронзило до позвоночника, острый импульс ушел куда-то вглубь таза... Один, второй, затем по линии живота к члену. Пальцы хозяйки пробирались ниже, по мошонке, по маленькому шву в промежности. Только подушечки нажали чуть глубже к анусу, только Горячев навострился — верхушка вибратора уткнулась в головку члена, не позволяя отвлекаться.       Механическая дрожь проникала сквозь плоть, и минуты хватило, чтобы Антон утонул в новом омуте возбуждения. Ему казалось, что хозяйка спешит — так напориста и бесцеремонна она была сегодня с ним, — но в то же время в ее бескомпромиссной хватке читались полутона, которых Антон не замечал раньше... Они вступали в резонанс, звенящий тембром электрической игрушки, с его собственным желанием получить все. Не только физическое удовольствие. Не только еще один оргазм, но и осознание того, что она тоже на грани. Сейчас, встретившись наконец после длительного разрыва, Антон понял, как на самом деле нуждался в этом. Их отношения изменились. Уровень доверия — изменился. Мечты стали другими. Горячев плавился, перемалываемый лаской — а жаждал знать, какова хозяйка на вкус. Каковы ее губы в поцелуе. Какова кожа. И как бы пахла она — так же открытая перед ним, перед его рукой, ласкающей ее между ног. Чудился сладкий ореховый оттенок, растворенный в жарком и густом аромате спелого влажного тела.       Горячева накрыло. Он пропустил внутреннее напряжение сквозь себя — и оргазм будто изменил заряд, наполнив мышцы выворачивающей наружу слабостью. Голова сама собой откинулась назад, протяжные стоны растаяли в густом воздухе — а пульсирующее нутро извергло наружу горячее предсемя. Антон раскрылся сильнее, непроизвольно вздрогнул, потерся о руку, которая трогала его там, где трогать нельзя... Ему было приятнее, чем должно было быть. Чем могло было быть — от такого. И даже кожа зудела истомой под подушечками пальцев, — между бедер, между ягодиц, а не под мягким силиконом. Порыв был — отдаться. Отблагодарить. Принять...       — Ниже... Потрогай ниже... — собственный почти беззвучный шепот был едва слышен Антону за монотонным скользким жужжанием. Он облизнул губы, проглотив слюну и очередной стон, подступивший к горлу вместе с тем, как вибратор опустился к мошонке. — Хочешь же?..       Сила звука и вибрации уменьшились ровно вполовину, следуя за щелчком переключателя. Антону позволили окунуться в ощущение всецело, ведь пальцы тут же дрогнули в движении и опустились ниже. Горячев рвано выдохнул, ощущая, как заливается краской следом за реакцией тела, легко принимающего то, что раньше невозможно было разрешить себе самому. Подушечкой хозяйка нежно массировала анус, иногда немного надавливая. Аккуратно, бережно, без насилия. В перерывах, когда переставал надоедливо верещать вибратор, Антон слышал, как надорванно дышала хозяйка, чувствовал, как дрожала навесу оглаживающая член ладонь. Последний бастион.       Антон затих... Думать не мог. Понять себя — не мог. В голове были только две полумысли: «стыдно» и «хочу». Все больше, туже нарастала вторая, выдавливая собой первую... Горячев вдруг скованно усмехнулся. Над собой смеялся. Как далеко зашел — чтобы только что? Чтобы показать — что? Его возбуждали разговоры с хозяйкой, и мечтал он о ней, как ненормальный, и на все был готов... Вроде, не перестал быть самим собой, но потерял контроль, и оттого только сильнее вдруг испугался.       Иррациональная злость брызнула в кровь, смешалась с возбуждением. Этот коктейль за доли секунды вспенился, воспламенился в венах — и Антон, взорвавшись, всем телом ринулся вперед, скрипнув кожей о кожу, но тут же с треском опал на спину и выгнулся в пояснице. Ярость не стерла желания. Напротив, бедра стали каменными от напряжения и Горячев поддал ими вверх. Хозяйка замерла. Не могла понять жеста? Куда там...       — Ну что ты?.. — рявкнул Антон, до белизны костяшек впиваясь пальцами в подлокотники — и тут же осклабился. — Или потекла там сама, м?.. Может, местами поменяемся?       Он перешел границу и получил пощечину, что заглушила все прочие звуки в комнате. Резкую, сильную, отрезвляющую. Кровь собралась под местом удара, кожа горела огнем. Горячев захохотал, заводясь от встречной агрессии. А потом к губам приложили ладонь, заставляя замолчать. Хозяйка оставила в стороне вибратор. Она собрала рукой предсемя, а после щелкнула знакомая крышка. Смазка обильно стекла с руки в залом между ягодиц, поменьше — на член. Легко давящая ласка вернулась. Хозяйка обнимала ладонью ствол, медленно, с оттяжкой надрачивая, — и тут же Антон неожиданно ощутил проникновение. Это было слишком быстро; палец пробрался в тугое кольцо мышц как — а точнее, так и было — по маслу, ввинтился в самое нутро до основания — к коже прижались костяшки пальцев. Хозяйка замерла, позволяя Горячеву привыкнуть к ощущению. Тот напружинился, не будучи готовым к ее наглости — а тело едва не разорвалось между удовольствием и сопротивлением. Но только Антон собрался открыть рот, только ожил, как тут же ожил и палец, внимательно прощупывая мышечные стенки и слегка надавливая на них. Хозяйка искала, зная, где именно лежит клад. И ждала реакции, зная, как именно ее выбить. Правда, первая, возможно, еще не была правильной.       — Я тебе не раз...       Горячев задохнулся, краснея на этот раз от возмущения. Ломаными рывками он попытался свести колени, закрыться от проникающего напора, но хозяйку было уже не остановить. Да и ощущение, показавшееся сперва чужим и неверным, обернулось сложнее... Антону чудилось, что он сходит с ума. Не зная, что делать, он стиснул челюсти и сжался — но и это не прервало вторжения.       — Блядь... — вот и все, на что его хватило, прежде чем потяжелевшая голова рухнула на кожаное изголовье, отдавшись глухим звоном в затылке. Тело изнутри внезапно обожгла такая вспышка удовольствия, что, казалось, искры из глаз посыпались. Антон только и мог, что стонать, не понимая, как единственное нажатие внутри него может отзываться сильнее, чем самая изощренная дрочка, чем самый влажный и яркий трах с молодой узкой девочкой, чем что угодно, что было до этого… Черная пелена повязки на глазах, он мог бы поклясться, стала еще чернее и гуще. Хозяйка мягко вбуравливалась в одну лишь точку, и было это, словно растянутая нота предоргазменной пытки.       Соскользнула с члена рука, погладила Антона по щеке влажная от смазки ладонь. Успокаивала? Едва ли это помогло… Вошел еще один палец, уверенности в действиях значительно прибавилось, пытка окрепла и встала на две прямые ноги: одна — массаж простаты, вторая — давление ладони на низ живота. Хозяйка ласкала Антона изнутри. И некуда Горячеву было деться, его вынуждали явственно ощутить, как подушечки пальцев то мягко описывали круги около чувствительной точки, то совсем едва надавливали, то аккуратно гладили вверх-вниз.       Антон мелко дрожал, неровно дыша и изредка мотая головой. Он хотел бы молчать, но каждая третья секунда, тикающая в его теле безумным жарким пульсом возбуждения, точно отбивалась надрывным вздохом... Мозг превратился в бесполезный фарш, перемалываемый жерновами похоти. Остались только пустота и стон голодной плоти в умелых руках. Если бы Антон должен был описать все происходящее с ним после, то сказал бы, что его словно раздели до мяса, а предметом ласки стал оголенный нерв. И это встречное давление с двух сторон... Оно отзывалось в лишенной ласки эрекции наливающимся изнутри от корня и до самой головки томлением. Горячев качал бедрами в такт движениям пальцев, вздыхал требовательнее, благодарнее, отчаяннее. Иногда, когда ощущения внутри становились нестерпимыми — раскрывался на полную и вымученно стонал, будто пытаясь выдавить, вытолкнуть все из себя. Не выходило… Сдерживать позывы собственного организма не получалось. Управлять ощущениями — не получалось. Понять их… Антон оседал на пальцах хозяйки, повинуясь малейшему мановению ее рук, и позволял выжимать его по капле, зависнув в проклятой мертвой петле на грани оргазма.       Через какие-то жалкие минуты и этого стало слишком много. Что-то перелило за край — и Антон затрясся, извернулся. Тело требовало отпустить, ремни, стянувшие запястья, затрещали снова — но вместо того, чтобы спастись от невыносимого давления, Горячев смог лишь выгнуться в неестественной позе. До самых кончиков пальцев его пробила судорога, центр который был где-то там — между одной ладонью хозяйки и другой. А потом мышцы окаменели намертво — без выхода. Хозяйка на этом застыла тоже. Она выжидала.       С собственных губ сорвалась тишина…       Не было слов. Антон потерялся между ощущением «страшно плохо» и «отвратительно хорошо». Маска на лице казалась сырой и горячей от непроизвольно выступивших слез, легкие горели, — и внизу все стало грязным от масла, от соков, сцеженных с переполненного кровью члена. Рука, что лежала — и в какой-то мере фиксировала — на Антоне, пришла в движение, но теперь только гладила живот, грудь, щеки. Хозяйка вышла из Горячева настолько осторожно, что он едва мог заметить. Ее масляные прикосновения пришлись на ствол члена, но были аккуратны и нежны. И все, казалось, встало на правильные рельсы; все шло так, как Горячев привык. Все, кроме хозяйкиного спокойного размеренного дыхания. Сегодня и сейчас оно было не таким. Оно было надорванным, в каждом выдохе читался нереализованный стон. Горячая, сладкая пытка разворачивалась и в невидимом теле мучительницы. Ее движения — смазанные, возбужденные. Ее действия — порывистые, жаждущие. Она гладила Антона, жалела, ласкала член, а сама — он слышал — погибала от тоски и желания.       Сложно сказать, стало ли причиной именно то, что он смог пропустить это через себя, или то, что удовольствие потекло сквозь тело привычным руслом, но здесь-то Антон и сломался окончательно. Словно кто-то наполнил его водой до краев, до отвращения — а потом ударил в живот. Дрожь прошла по мышцам от периферии к центру удовольствия, пальцы впились в подлокотники — и из груди пролилась очередь стонов, а нутро сжалось крепко и мучительно — перед тем как наконец вытолкнуть из себя скопившееся напряжение... Мучение в интонациях Горячева сменилось чистым удовольствием, и вот вздрогнул он уже от того, что брызги жирного семени достали до груди. Хозяйка удовлетворенно выдохнула, отступив и опустив руки на Антонов живот, продолжая его просто гладить. Было в этих секундах единения что-то магическое. Напряжение мучительницы в тишине читалось еще четче.       Только опустошения не произошло. Появилось облегчение, но не настиг оглушительный оргазм. Горячев просто — излился... И, что хуже, раздраженное нутро, лишенное стимуляции, ныло, зудело от пустоты, а бедра все так же напряженно вибрировали. Но Антона не собирались бросать на полпути, и он это понял тогда, когда рука дрогнула и потянулась вновь к промежности. Распробовав реакции Горячева на вкус, хозяйка пыталась сцедить с несчастного все то удовольствие, которое вообще могла получить от его тела.       И этого все еще было мало.       Антона повели на третий круг, а затем и на четвертый. Все тот же неспешный темп, те же глубокие толчки. То же сорванное дыхание и те же стоны... В своей влажной темноте Горячев окончательно потерял ощущение пространства и времени. Разрядки одна за одной становились более истошными и быстрыми — и на последней он почти перестал чувствовать жар истекающего семени. Хозяйка вывернула его наизнанку — и только пульсирующее давление изнутри никак не давало освободиться. Вся нервная система корчилась в истерике; очередной подъем на гору удовольствия Антон уже не мог пережить. Будто бы с каждым разом он переключал передачу, и теперь его, уже изможденного, вынуждали взбираться по склону на третьей... Ноги болели. Поясница ныла. Туже затягивался толстый узел истомы, уплотнялся тяжелый осадок, отложенный каждым спуском.       — Не могу больше... — Горячев сам не узнал свой голос — сиплый, невнятный... Слова выпадали из пересохшего рта, как куски глины. — Пожалуйста... Не могу... Пожалуйста...       Едва он это выговорил — затрясся всем телом, приподнимая таз. Очередной стон вырвался из груди раздробленным, с призвуком то ли рыдания, то ли смеха, а руки вновь непроизвольно дернулись в попытке оторваться, дотянуться до паха, смять звенящий от передержанного напряжения стояк. Но мучительная ласка чужой руки настигла его раньше. Быстрые движения вверх и вниз казались нервными. Кулак скользил по влажному члену легко и непринужденно, а хозяйка наращивала темп с каждой секундой, иногда примитивную дрочку заменяя сцеживающими движениями. И — наконец… Темнота завязанных глаз зажглась вспышками каких-то алых кругов. Горячев взвыл. Последний — настоящий и самый сильный — оргазм вышел совершенно сухим, но в ту самую секунду Антон, если бы мог мыслить, не решился бы сравнить его ни с чем другим. Хозяйка с каждым визитом отнимала у него по кусочку души — и сегодня она оторвала новый с особенной жадностью. Из самой мякоти... Пульсация, взорвавшая Горячева изнутри, не прекращалась, казалось, до тех пор, пока прикосновения не стали невыносимыми и нежная рука не остановилась сама. Всхлипнув в последний раз и отдав единственную жгучую каплю, Антон мгновенно затих. Больше не было дрожи в мускулах. Только тяжелая сонливая слабость — да неприятная стылая стянутость там, где он сам себя запачкал. Даже разум прояснился — но в голове стало совершенно пусто, будто вымели оттуда все...       Хозяйка вела себя как обычно: насухо вытерла Антона приятными салфетками, которые оставляли на коже бархатное послевкусие, развязала, укрыла пледом, уложив ноги удобнее. Затем исчезла, чтобы появиться вновь в изголовье и запустить пальцы в волосы Горячева. Она жалела, успокаивала, возможно, даже извинялась, но не уходила сразу, не спешила оставить Антона в звенящем одиночестве. Под звуки ее суеты он очнулся, но все так же молчал и не шевелился. Все нутро замерло в оцепенении — и даже под покрывалом до самой глубины пробирал неприятный холод. Всегда приятно-щекотные, успокаивающие прикосновения хозяйки сегодня не помогали Антону, казались какими-то чужими, как в первый раз. Он злился. И, пожалуй, в эту минуту был раздражен настолько, что хотел бы наказать нарушительницу своего спокойствия.       Когда хозяйка потянулась ладонью к его лицу, чтобы погладить по щеке — может, убедиться, что он спит — Горячев отвернулся, засопел… Даже шея заболела от резкого движения. Сверху послышался вздох, но позицию Антона хозяйка приняла. Приняла и отступила, оставив после себя мелкие подарки: гель для душа, мыло, крем, успокаивающую мазь. И записку: «Прости! Когда сходишь с ума, тянет на необдуманные поступки». На этот раз менее аккуратным почерком, чем Горячев уже видел.

1.03-4.03. Портрет

      Этот день для Антона прошел как в тумане. Он едва уловил, как именно и как скоро покинул коттедж Nature’s Touch, зато хорошо запомнил, что нагрубил врезавшейся в него на выходе Лизе. Отвернувшись от всего мира, добрался до города — а там и до дома. И — сразу в спортзал.       Многие вещи Горячева, бывало, раздражали, но таким озверевшим он чувствовал себя впервые за долгое время. Но из-за чего именно — сформулировать не мог. Злило все: бабушки и беременные малолетки в общественном транспорте, дети, голые мужики в раздевалке, непрерывно попадающие в поле зрения, тренер, который зачем-то постоянно тормозил процесс, партнер по спаррингу, который все боялся то ударить, то быть ударенным… Они сегодня отрабатывали болевые из разных позиций, и Антон всерьез был уверен, что под конец или сломает кому-нибудь ногу, или свернет шею. В конце концов его отправили боксировать в одиночестве, и Горячев старался так, что потом — он понял это слишком поздно — кулаки будут ныть еще несколько дней. Но держать себя в руках Антон не мог. После сегодняшнего свидания весь организм взбесился — энергия внутри накапливалась быстро, но сохранить ее не удавалось никак. Ею хотелось блевать. Разбить себя и все вокруг в мясо.       «Или это все тот же блядский тонизирующий чай?»       Так Антон и маялся до самого вечера. В течение этих безумных часов ему несколько раз писала хозяйка, его искали Леха, Алена и Влад, но Горячев не отвечал никому и не читал ничьи сообщения. Просто — отключился. А когда переступил в девять вечера порог собственной квартиры, когда переоделся и попал в комфортную и совершенно безопасную, казалось бы, обстановку, где раздражать не могло уже ничего — что-то, что собиралось внутри него, что-то, что он пытался выплеснуть, вдруг перелилось через край. Память и так всегда была едкой сукой — но хуже памяти тактильной вообще сложно было придумать. В тепле и покое Антон, как в обратной перемотке, вдруг пережил все снова: нежные пальцы в своих волосах, их же — внутри себя, их же — на себе… Бесстыжее тело хотело этого снова, и один раз сжать анус хватило, чтобы воскресить еще не остывшее, не сошедшее до конца чувство заполненности и раскаляющего давления. Антон трахал мастурбатор, стискивая подушку и рыча — и даже наедине с собой переживал одну испепеляющую влажную фантазию так, как никакую другую.       Только от последней, пожалуй, на этот день разрядки ему стало легче. Горячев лежал, разморенный и потный, в объятиях единственного смутного желания ласки и заботы. Чтобы хозяйка, какой бы она ни оказалась, была рядом, гладила его по груди и плечам или по спине, искала поцелуев… Чтобы таким же опустошительным был настоящий секс с ней. Чтобы, пресытившись безумными экспериментами, это она оказывалась снизу, ее волосы — в ладони, ее оргазм — в его оргазме… А потом и покой вместе с ней.       Антон вздохнул. Вспомнил он и то, что после того, как у него бывало нечто похожее, через несколько дней это заканчивалось.       В ладонь уже привычно лег телефон. Перекатившись на бок, Горячев укутался поплотнее и наконец вернулся в социальную среду. Непрочитанных сообщений было достаточно, но от хозяйки всего три. Это значило, что она действительно переживает.       «Как ты, Антон? Прости, это вышло правда случайно. Но тебе же понравилось? И это было видно, что понравилось. Не получится отрицать…)»       Какое-то время она ждала ответа, но через два часа усомнилась в том, в чем была уверена:       «Ладно, может, и нет. Зато ты был прекрасен, а мне даже поплохело. Это не моя вина, а твои расшалившиеся гормоны».       И еще через полчаса вдогонку:       «Я тебе обещала рассказать про шею. Был уговор. Хочешь?»       «Хочу», — сразу же ответил Антон, расставляя приоритеты, и ухмыльнулся, глубже зарывшись в одеяло. Он не мог выразить это так, чтобы не выглядеть в собственных глазах глупо, но ему и правда было хорошо — и теперь все тело приятно ломило.       «У меня на ней шрамы. Очень много мелких, похожих на капли. Или на то, что меня разукрашивали в той технике, когда художник брызгает на холст кисточкой. Я, часто пользуясь различными средствами, долго лечила это… И теперь они выглядят как россыпь чрезмерно больших, но все же веснушек. Поэтому я редко всерьез обнажаю шею в каком бы то ни было виде. И редко загораю, чтобы не подвергать это место стрессу. Еще у меня есть родинка за ухом. Это же еще шея? Вот».       Антон несколько раз жадно пробежался глазами по строчкам. Он пытался впитать каждый знак, и новые детали в самом деле, подобно каплям, окропили сконструированный в воображении фантом… Но на душе стало тревожно. Что же за судьба скрывалась за немым образом хозяйки?       «А откуда они? Шрамы…»       «От кислоты.) Да это не очень приятное прошлое. Не хочу тебе рассказывать такую дурь».       «Кислоты? — Антон поежился, но все новые и новые вопросы он задавал напрямую: — Это несчастный случай, типа на производстве? Или кто-то хотел причинить тебе такой вред?.. Мне очень жаль, что что-то такое вообще случалось с тобой… Прости, если навязываюсь, — следовало уже новым сообщением. — Но ты можешь рассказать мне все, что хочешь».       «Это умышленное причинение вреда. Да ничего страшного. Это уже очень давнее прошлое.) Но, в любом случае, это меня не беспокоит так сильно. Теперь, когда я прячусь.) Я тебе рассказала про шею. Видишь? Мы договорились, я обещала — я сделала. Вот так вот».       Антон усмехнулся, вчитавшись в сообщение. Он сочувствовал — а еще теперь знал, что одной из причин такой скрытности хозяйки, возможно, и правда является ее внешность. Но она рассказала — а значит, возможно, совсем не против была оказаться найденной.       «Ты поэтому думаешь, что не можешь мне понравиться?» — спросил Горячев, возвращаясь к одному из прошлых их разговоров.       «Нет. Это меньшая из проблем в моей внешности, которая может тебе не понравиться, Антон… Самая маленькая, на самом деле».       «Ну уж не запугивай меня. В следующий раз расскажешь что-то о своем лице. Какая у тебя кожа. Идет? =) А там я сам решу. Потому что какая кожа у тебя на руках — я знаю уже слишком хорошо, а вот твое тело…»       «Я не запугиваю. Я серьезно тебе говорю.) Не хочу, чтобы ты сильно обнадеживался, хотя, наверное, сделала уже все, что можно, неправильно. Идет, но тебе сначала придется свести меня с ума…)»       Антон задумался на какое-то время. В сущности, странный способ, которым он свел хозяйку с ума в этот раз, Горячев теперь знал, хотя сложно было сказать, что освоил… Таким странным пока казалось все — реакция собственного тела, эмоции. Но если Антон и мог у кого-то спросить об этом, так это у нее.       «Это у всех так? Ну, реакция, не знаю… То, что ты сегодня сделала».       «Все зависит от степени раскрепощенности, психологических блоков и чувствительности тела… Но да. У всех. Мужчин. Но ты у меня самый чувственный.) И бесконечно сексуальный… в любом своем проявлении».       «Знаешь, эти слова действуют получше, чем твоя мазь… — ухмыльнулся Горячев и вздохнул глубже. В сущности, зная теперь, что его ждет, он не видел никакого смысла отказываться. Его маленькая слабость оставалась их секретом. А хозяйка — хозяйкой. Хотя поворчать ему все еще хотелось, потому что по-прежнему в голове роились мысли, вынуждающие краснеть от злости. — И все же тебя стоит побить по рукам. Ну не без спросу ведь! А если бы я… Это же не очень гигиеничное место, а если бы казус какой? Было бы стыдно! Обоим!»       «Не было бы.)) Это же секс, отстань, Антон! Казусы бывают не только в таком моменте, но вообще во всем сексе, во всех видах. Ну что ты… Да и все же хорошо вышло. А если бы нет — моя вина. Или ты думаешь, для меня то, что я могла там обнаружить, было страшной тайной?.. И я никогда не видела?»       «Хочется думать, что нет! Хотя бы не так…» — отправил Антон, поджав губы. Даже жаль было по-своему, что в этот момент он не говорил с хозяйкой лицом к лицу. Однако успеть ответить себе он не дал, отправив вдогонку: «Я просто хочу, чтобы все было идеально. Потому что мне нравится быть с тобой…»       «Все каждый раз идеально, Антон. Потому что с тобой, наверное».       «Тогда тебе, наверное, понравится мое следующее предложение?»       «Даже не знаю! И какое же оно?»       Горячев начал было писать, но передумал. Палец соскользнул на кнопку записи аудиосообщения. Антон вдохнул, выдохнул в динамик тихо — и произнес:       — Завтра. В любое время. Хочу еще...       «Завтра» Антон получил свою порцию ласки прямо с утра перед работой. После еще немного, но стремительно и жарко — вечером. И в пятницу у хозяйки тоже нашлось время, и в субботу, да даже несколько раз. Они встречались так, словно пытались напиться друг другом через стекло, потрогать — через стенку; секс пускай был и оставался прекрасным и ошеломительным, но казался неполноценным, как бы они оба ни старались его углубить. Да и можно ли назвать такую одностороннюю практику сексом? Настоящим, каноничным, а не его извращенной разновидностью для пресытившихся? Ощущались в свиданиях с хозяйкой недосказанность и холод, страх и попытка сбежать. И как она не понимала, что не получит всего того, что хочет получить, если не откроется?       Однако кое-что она все же показывала раз за разом. За эти дни Антон узнал, что кожа на лице у его невидимки зрелая, но чистая, светлая и ухоженная, что визуально всегда убавляло несколько лет; рост — выше среднего, а телосложение — стройное и подтянутое; любимый стиль в одежде — официально-деловой… Неоднократно Горячев пробовал выяснить, какова на вид грудь, спина, ноги — но хозяйка, поймав его волнение, сказала, что если он ищет шрамы, то больше не найдет их нигде. («Разве что в душе».) А он еще меньше стал понимать, чем же тогда она ему может не понравиться...       Елена провожала Антона каждый день, но ничего не спрашивала. Смотрела на него с каким-то неясным взглядом, полным сомнения, но на этом все. Она не пыталась завести разговор, хотя каждый последующий раз все неохотнее отпускала Антона, долго и молча завязывая узел на затылке. И эти изменения в ее поведении он замечал тоже. Когда между ними повисала неловкая тишина, Горячев пристально всматривался в синие глаза, покуда мог видеть, в попытке и там найти какие-то ответы. Но тщетно. Богданова тоже как будто боялась чего-то, а на каждое осторожное «Что-то не так?» лишь качала головой. Она ведь совершенно точно знала, что Антон говорил о ней. Но своего отношения никак не выказывала.       Работа шла своим чередом, жила и дышала полной грудью компания по производству натуральной косметики, набирая жирок в виде новых связей и знакомств, проводила успешные промоакции, пользовалась всеми рекламными прелестями и позволяла себе расти. Да врастала и в Антона, медленно, но верно запуская свои корни в самое сердце, в живое нутро. Здесь его все знали: здоровалась за руку охрана; приветствовала и виляла крутым бедром секретарша; засматривалась и вздыхала Лиза; Катя рассказывала своей стайке моделей про то, каким был Горячев; Елена иногда смеялась над глупыми шутками, а потом делала вид, что смеется над самим Антоном. Нельзя было отрицать, что такое отношение коллектива делал кто-то, чья сильная длань могла уничтожить и стереть с лица компании одну ниточку судьбы за другой. Антону хотелось верить — хозяйка. Однако каждый раз, оборачиваясь или случайно отводя глаза, он натыкался на строгое выражение лица и взгляд Льва Денисовича. Горячеву начинало казаться, что он его любит на словах, но на деле — ненавидит.       А все дело было в том, что Лев требовал у Горячева отчитываться о каждом шаге да с такой скрупулезностью и периодичностью, что появились слухи. И росли, как на дрожжах, подкармливые льстивыми змеями Таней и Тоней. Последние оказались настолько изощренными добытчицами информации, что несколько раз заходили прямо во время совещания в кабинет, позиционируя свое поведение необходимостью срочно что-то спросить у прямого начальства. Тогда Горячев впервые увидел, как Лев умеет стрелять взглядом и метать молнии, как в его спокойном голосе звучат стальные нотки звенящего от напряжения внутреннего стержня, как по-начальнически падает на стол с грохотом кулак. И казалось, что Тоня с Таней падают тоже… Богданов ставил высокие задачи, требовал больших результатов, но вместе с тем вкладывал в Антона и его пиар-кампанию большие ресурсы.       И, вроде бы, Горячев наконец влился в самый обыкновенный, понятный, долгожданно насыщенный рабочий график, где все было приближено к той реальности, к которой он привык. Коллеги, сплетни, собственные мелкие шалости (и только на темной стороне — то, о чем никто не должен знать), работы по уши и деньги, о каких раньше можно было лишь мечтать… Но прежняя простая жизнь перестала быть основной целью Антона, а он и не успел заметить, когда именно. Теперь Горячев подолгу не засыпал — потому что неумолимо по ночам накатывали воспоминания, эмоции и надежды, вопросы к себе самому. Сколько уже времени он думает только об одной женщине? Может ли надеяться, что все же узнает ее? Бросит ли она его, когда закончится контракт, как предсказывал Леха? Или предложит продлить? А хватит ли сил согласиться, когда столько уже успел пережить с ней?..       В выходные, когда Антон встретился с друзьями в случайном баре, после третьего виски он и вовсе поймал себя на мысли, что с завистью оборачивается на соседние столики, где парочки даже за едой непрерывно пожирают друг друга взглядами. Ему тошно было наблюдать за тем, как они пьют из одного бокала, вручают друг другу подарки, выходят вдвоем… Раньше он ненавидел все эти телячьи нежности и романтику лишь оттого, что не верил в любовь. Но именно тогда, когда его влюбленным называли все вокруг и он сам был на грани того, чтобы признать это — стало еще хуже. Горячев лучше бы и дальше слышал даже от друзей обвинения в том, что он хам, мужлан и мизогин — лишь бы не осознавать себя тем калекой, у которого вместо нормальной пары — костыль из самых нездоровых и неочевидных, но самых страстных отношений.       Тогда Антон решил, что прежними методами и так взял все, что мог. Чтобы найти хозяйку, он должен был не просто давать ей что-то. Он должен был ее пометить.