Слепое пятно

10.03. Пятница. Первая ошибка

      До пятницы неделя пролетела почти незаметно — как пейзаж за окном разогнавшегося скорого поезда. Работа, дом, работа, поездка с Владом за подарком Алене в выходную среду, работа, дом… Даже с хозяйкой общение не выходило продуктивным из-за больших нагрузок. На свидания не хватало времени.       Восьмого марта Антон ее, конечно, поздравил, хоть пока и только на словах. Обласкал как мог свою «сильную, независимую, деловую и совершенно недоступную обладательницу самых волшебных рук», — а вместо открытки прислал селфи нижней части своего тела, на котором пикантное место было прикрыто букетом алых роз.       «Ого. Ого… Ого! — незамедлительно отреагировала хозяйка. — Антон, а можно подарок мне без роз доставить?)) Жалко, что ты не идешь на корпоратив! Я бы на тебя хоть посмотрела.)»       И Горячев до победного вздыхал, готовый бросить все, согласиться на чертов праздник — лишь бы к ней… Но даже неуемное рвение разбивалось о горькое напоминание: это она на него посмотрит, но не взаимно. Могла ли хозяйка готовить Антону сюрприз по случаю праздника? Тоже вряд ли — ведь только в будущем обещала, и то лишь подсказку…       В любом случае Антона ждали люди, в которых можно было верить или не верить — вне зависимости от этого они просто были. Близкие, надежные, понятные. Снова испытывать их хорошее отношение Горячев не хотел, да и что могло быть лучше, чем отпраздновать сразу несколько событий, отдохнуть, развеяться в старой доброй «Бермуде», которая всегда сама подсказывала, что тебе нужно.       «Треугольник» встретил Горячева цветочными композициями из искусственных белых орхидей, что интересно перекликались со строгими геометрическими формами и гротескным темным цветом стен. На входе мелькали пестрыми нарядами девушки, окрашиваемые неоновыми бликами в самые яркие оттенки, и в этот момент белые бутоны вспыхивали особенным светом. Почти горели в синем пламени. Глубже в помещение — и того больше; к женскому дню цветы распустились повсюду в одном из самых модных клубов культурной столицы. И над танцполом на потолке, и над барной стойкой, да и сама она словно расцвела, а из мертвого дерева полезло совершенно живое доказательство наступившей весны. Еще одно отличие от обычных куражных вечеров в «Бермуде» — запах. Антон чувствовал, что везде и всюду веяло не привычными потом, сладким алкоголем и какофонией женских духов и мужского парфюма, а ванилью и необъяснимой свежестью. От такого аромата вечер казался томным, туманным (чему причина нашлась в паровых генераторах по углам помещения), воздушным и абсолютно нежным, но исправно из колонок в барабанные перепонки долбились басы клубной музыки, танцевала да отрывалась культурная молодежь, потрясывая волосами и телами, вздрагивал под ногами пол.       Честная компания в этот раз расположилась за одним из обособленных столов на балконе в общем зале — оба ВИПа на сегодня были заказаны. Антон с Владом торжественно вручили Алене подарок: огромное глянцевое фотоиздание по мейкап-арту и плюшевого медведя, предполагаемо изображающего питерского гопника. Обнялись, расцеловались, устроились, принесли первые напитки…       — Леха, это вообще что? — спросил Антон, ухмыляясь и обводя взглядом вспыхивающий треугольниками и цветами зал. — Мне кажется, я сейчас сам орхидеями пропахну…       — Еще скажи, что это не круто. Знаешь, сколько это все стоило? Вот и я себе только смутно представляю, — хохотнул Котков, как и всегда, элегантно одетый в соответствии с нынешней темой: в черную рубашку и брюки и мятного цвета пиджак. — Женский день, Антоша! Ну извини, у меня такое заведение… Сегодня даже нам для разнообразия и благоухать не грех.       — Это от этих, что ли? От моих?       — Да, коллаборация… — Леха важно да вальяжно расплылся в кресле. От его довольного вида даже искать поводов для критики не хотелось. — Я же сказал, благодарить буду тебя, Горячев. Так что сиди и радуйся! Да и смотри, сколько девочек-то вокруг!       Антон усмехнулся, но ничего не ответил. Взгляд мазнул по танцевальному буйству, побродил по изгибам тел, но ни на ком так и не остановился, кроме хитрой то ли вазы, то ли обманки, в которую эта ваза вставлялась — в форме руки, держащей живые цветы. Может, всему виной был холодок, развеянный кондиционерами сквозь пар, может, что-то еще, но Горячев не находил в себе желания сейчас же, после стакана, броситься в тугой водоворот людей. А потому, зеркаля Лехину позу, он лишь поглубже откинулся на спинку дивана, впитывая растворенные в воздухе ароматы и всем своим видом показывая, что нынче он с девочками не общается.       — Собственно, сегодня… — начал было с еще более важным видом Котков — но его неожиданно перебил электронный гудок очередного трека. А дальше весь эфир собой занял Влад (отлично гармонирующий с интерьером в своем свитшоте с неоновыми бамбуковыми зарослями), который запутался в лентах, что валялись на полу, и чуть было не опрокинулся прямо на танцполе. Девушки вокруг него засмеялись, но Вовина это нисколько не смутило, и, бодро перешагнув препятствие, споткнувшись еще раз, оперевшись о стол и смачно ругнувшись самыми последними словами (так, что даже музыка притихла), он победоносно упал на сидение.       — Я попробовал на зуб орхидеи, — важно сообщил Влад. — Под потолком. Оказывается, они ничем не отличаются от тех, что внизу. И это не они пахнут! А что тогда? Леха, меня охранники погнали. Скажи им, что я свой!       Котков сперва посмотрел на Вовина с укоризной, но его хозяйская мина не выдержала рвущегося наружу хохота. А там уже рассмеялись все остальные, совершенно забыв, о чем был разговор…       — Так и быть, придешь ко мне в гости — я тебе в салат настоящих орхидей нарублю. Будешь плевать, но зато с любовью, — пообещал Горячев, помогая другу перелезть через себя на дальний край дивана. Вовин удовлетворенно забился в подушки минутой позднее.       — Да нет, это не об этом! Зачем мне твой салат, сам его жри. Я о том, что они не пахнут, но пахнет так, словно все цветы разом зацвели.       — Так это ароматизаторы… Очень качественные, — Антон вдохнул полной грудью, почувствовав, как от этого запаха почти кружится голова. — Что неудивительно. Так и вижу в описании: «на основе натуральных экстрактов и эфирных масел».       — В общем, Влад, — подключился Леха, — будешь к концу вечера как после сеанса ароматерапии. Ну-ка, Антон, а какой эффект оказывают орхидеи? Поделись-ка опытом?..       — Предполагаю, что как и любое эфирное масло, — лечат дыхательные пути, успокаивают и вообще всячески благотворно влияют…       — Ага, — засмеялась Алена, вдруг оторвавшаяся от смартфона. — Успокаивают. Скорее будоражат! Это легкий афродизиак, прикрытый милой ванилью… Интересно, кто это придумал? Комбинация на уровне шпионских игр.       — Или золотой стандарт для ночного клуба? — Горячев развел руками, но, впрочем, его попытка свести все к норме вызвала только хитрые ухмылки.       — Так-то оно, может, и так, Антоша, — чуть не мурлыкал Котков, поправляя полы мятного пиджака. — Может, тогда оценишь действие? А, главное, дашь оценить его мне? Ничего там пока не будоражит?       На слове «там» Леха снова призывно кивнул в сторону танцпола, но Горячев даже не обернулся и сердито скрестил руки на груди, угрожающе нахмурившись. Он пока не вскипал, нет. Но предложения с кем-то познакомиться сегодня ложились на его не по-праздничному меланхоличный настрой так, словно это были попытки совместить два неподходящих кусочка пазла. Неровно, некрасиво и вообще ни к чему.       — А зря, Антон, не смотришь, там и девушки отплясывают красиво, — смеялась Алена. — И ребята… Тогда, может, лучше не поворачивайся, — удивленно дополнила она, уперевшись взглядом в эротично виляющего бедрами под медленную музыку парня. Его вкусы были определены сразу по пламенному взгляду в сторону молодых мужчин, еще немного — по радужной футболке, и очень сильно — по надписи на ней, призывающей любить геев нежно. На него-то, правда, из чувства протеста и повернулся Горячев — а через секунду уже округлил глаза, замерев в шокированным оцепенении. О том, кто может прийти в клуб к Лехе, он, конечно же, помнил; но одно дело просто держать это в голове, а другое — видеть совсем близко… При желании Антон смог бы даже дотянуться до этого агитатора, едва перевесившись через перила, которые отделяли танцпол от посадочной зоны.       — А спорим, — вдруг заорал Вовин, — что ты не затанцуешь парня, Горячев?       — Влад, — сурово останавливала Алена, понизив голос.       Антон аж вздрогнул — и почти на сто восемьдесят градусов развернулся к Вовину, который нависал за спиной, как хитрый демон. А в голове рядом с растерянностью и возмущением заискрил вызов… Горячев набычился:       — В смысле?       — Ну в прямом, — усиленно скрывал смех лучший друг. — Ты только с девушками можешь, а с пацанами нет? Что это ты, не для всех привлекателен и хорош? Спорим, не затанцуешь? На… На-а-а-а-а… На мой домашний кинотеатр! — Вовин резко выбросил руку для того, чтобы закрепить спор.        — Вы все об этом пожалеете. Леш, скажи им! — сетовала Алена и требовала справедливого суда от Коткова, дергая того за рукав и подталкивая в плечо. Но Леха, явно заинтересовавшись чужим пари, уже жадно наблюдал за развитием событий. А Вовин уперто тряс рукой и с вызовом глядел на Антона.       — О'кей, — выпалил тот раньше, чем успел все обдумать. Увы, он был азартным человеком — и, как много раз уже всем доказал, по-прежнему не умел останавливаться… А потому уже заранее победоносно ухмылялся, запугивал — в общем всячески деморализовывал соперника. — Как раз хотел поменять экран! Пакуй технику в коробки, Вовин. Но так и быть, если я проиграю — можешь забрать мою приставку и все игры на ней.       — Сначала выиграй, хвастун, — смеялся Вовин, кивая все на ту же фигуру и напоминая, что необходимо сделать и побыстрее.       Они пожали руки.       Антон ступил на танцпол так же решительно, как и всегда. Как и всегда — особенно решительно, потому что уже знал свою цель. Однако шаг за шагом сквозь плотно связанные между собой тела уверенность подводила Горячева: вот уже в мозгу поселилось запоздалое сомнение, а сердце нервно заколотилось чаще… Антон боялся, а чего — не смог бы сформулировать. Больше всего было страшно оттого, что этот педик возьмет его в оборот, поведет сам. И после такого даже кинотеатра не надо… Проигрывать Горячев не любил: ни кому-то, ни тем более себе самому. А потому, наплевав на предрассудки, заглушив холодок непонимания и непринятия в сердце, все же подступился к обладателю говорящей одежды. Сам Антон сегодня был в белой футболке и расписанном немыслимым кислотным рисунком сером бомбере, который Влад проапгрейдил для него у знакомой художницы. Недостаточно, чтобы сойти за гея — так самому казалось… Но достаточно, чтобы привлечь к себе внимание.       Этот парень, вроде, одного с Горячевым роста, танцевал к нему спиной. Антон не придумал ничего лучше, как сделать то же, что и с девушками: он вошел в чужой ритм, приблизился почти вплотную (но не так, чтобы тереться!) — рукой тронул за талию… Прикосновение к мужскому телу без нормального братско-дружеского подтекста ощущалось неочевидно — не противно, просто Антон не мог приписать этому никакую характеристику. И пока он находился в трансе, слишком крепко задумавшись над этим вопросом, торс перед глазами уже развернулся, позволив оценить вблизи образчик ЛГБТ-агитации на груди. Это был еще совсем молодой человек лет на шесть младше самого Горячева с симпатичной внешностью, не жеманный, не прилипчивый, не женственный. Обычный. Такого бы сам Антон, встреть его в магазине или на улице, никогда бы не принял за представителя меньшинств, если бы не футболка. А, может быть, он просто шутил? Может, тоже на спор? Но молодой человек не смутился. Обворожительно улыбнувшись Антону, он изменил вектор движения на более мягкий, а взгляд стал хищным и оценивающим, и руки незаметно оказывались там, где не нужно. Значит, молодой да ранний. Расстояние неумолимо сокращалось. В собственном теле Горячев ощутил нарастающее оцепенение — сбился с ритма, затаил дыхание, — но все же пришел в себя. Быстрая и динамичная музыка то ли к счастью, то ли назло сменилась более медленным романтическим техно, провоцирующим в ногах сексуальную качку. Одинокие танцоры стали потихоньку расползаться на перерыв, и вот уже вокруг стало гораздо больше свободного пространства…       «Это для того, чтобы можно было быстро убежать», — подумал Антон, видя в глазах партнера узнаваемый голод. А сам сладко и обаятельно (хотелось думать) улыбался в ответ, и вот уже две пары рук находили себе удобное место на плечах и талиях…       Кажется, Горячев должен был что-то сказать, чтобы познакомиться, раз первый контакт произошел успешно. Но знакомиться не то чтобы очень хотелось… А как следовало флиртовать с геями? Вот тут Антон совершенно ничего не мог придумать.       — Я Руслан, — сообщил Горячеву на ухо незнакомец, но, казалось, попытка поведать свое имя была лишь поводом прижаться теснее. Руслан казался немного агрессивен и резок, но миролюбив. И вел себя как-то осторожно, словно подозревал что-то. — А ты — красавец, — улыбался он.       — Сам ты красавец, Руслан, — смешливо отбил Антон, а после представился в равно лаконичной форме. Горячев чувствовал себя глупо из-за этой замкнутости — но утешался хотя бы тем, что внимательно следил за своими ощущениями. От Руслана приятно пахло дезодорантом, каким-то легким парфюмом без изысков, немного горчило потом… Все, все это не звучало незнакомо, но под непривычным соусом никак не вписывалось в устоявшуюся картину мира.       И все же они танцевали, и в ритмичном синхронном движении, в котором другой человек подстраивается под тебя, а ты угадываешь его следующий поворот, Антон не находил никакой особенной разницы с «гетеросексуальными» танцами. Прикрыв глаза, он погрузился в музыку, в плавную, вибрирующую под ребрами качку. Позволил себе пропасть из реальности и очутиться в снах «Бермуды»… Вспомнились отчего-то разговоры с хозяйкой, ее прикосновения. Тот вечер, когда Горячев спросил: «Это у всех мужчин так?» — а она ответила: «Да…» И вот еще, наверное, вчерашний (или сегодняшний) студент рядом — тянулся, значит, навстречу за тем, что успел пережить Антон. А может, за чем-то еще, о чем он до сих пор боялся помыслить. За чем-то, чего бездумно жаждало вечно голодное, зависимое от секса тело…       Пальцы этого парня — как он себя назвал? Роман? Рустам? Руслан?.. Горячев забыл буквально за пару минут, — осмелев, приятно смяли плечо, а затем, оставляя после себя сладкий зуд на коже, поднялись по шее до затылка. Антон, отключаясь, запрокидывал голову и поднимал руки, открывал узкий пояс обнаженной кожи между футболкой и джинсами, позволял трогать себя и там… Он так изголодался по живому контакту с кем-то, что, возможно, ради одного танца позволил бы себя и раздеть, но партнер оказался в меру приличным мальчиком и, по счастью, не стремился нарушать границы слишком быстро. Потому игра продолжалась. Потому, изящно потянувшись и показав все, что можно было показать, Горячев плавно опустил сцепленные в замок руки на плечи Руслана. Его лицо было близко. И Антон, слишком распаленный, раззадоренный, расслабленный воспоминаниями и фантазиями, подался еще ближе, пока не боднул чужой лоб, не столкнулся кончиками носа…       — Любишь быстрые или медленные танцы? — заухмылялся он, хитро щурясь. Стоило войти во вкус, и вот уже нет никакого труда в том, чтобы вести себя как обычно. Чтобы атаковать и брать то, что положено — как обычно. Чтобы дышать жаром, чувствовать кипение крови и натяжение нервов внизу живота — как обычно.       — И быстрые, и медленные… Зачем себя ограничивать в чем-то? — Руслан опустил взгляд, уперевшись им Горячеву в какую-то точку на животе. — А что? Хочешь показать мне, как надо? Я не против.       Антон дернул бровью. Басы набирали темп, и он сам двигался гораздо агрессивнее, уводя партнера за собой. Моргал реже, а смотрел перед собой и того меньше. Когда они оба вывели вперед одно колено, покачиваясь навстречу почти вплотную — не думал ни о чем. Тогда Руслан позволил развернуть себя спиной, а Горячев дышал ему в висок, придерживая одной ладонью за бедро, а второй — под грудью… И когда музыка стала совсем быстрой, и они вдвоем сцепились ребрами и ладонями, танец начал походить на попытки то ли вытолкнуть друг друга, то ли вдавиться друг в друга всем телом.       — Да ты и сам знаешь как надо… — одобрил Горячев немного погодя. В этой фразе сложно было найти неправду — потому что у них и впрямь получалось просто танцевать. Очень хорошо, очень складно, очень близко — а как иначе, когда справа, слева, впереди и сзади тоже есть кто-то?       «Интересно, что ты еще знаешь?» — просилась вдогонку лишняя мысль, которую Антон в последний момент успел опасливо заглушить, вспомнив, где он, с кем и ради чего. Но из головы вопрос никуда не делся. Им задавался взгляд, устремленный в глаза и на губы, на влажный неоновый отблеск на шее. А еще руки, своевольно сжимающие мальчишескую узкую талию. А еще собственная кровь, жарко приливающая к лицу, к груди. Горячев бросил короткий взгляд на свой столик. Влад с Лехой сидели с одинаково шокированными рожами, только Котков еще и нервно глотал джин. Алена и вовсе, закрыв лицо ладонями, то отворачивалась, то подглядывала за происходящим сквозь пальцы. Антону стало оттого еще веселее. Русланова ладонь снова зарылась ему в волосы, видно, требуя вернуть внимание; Горячев только и успел, что показать Вовину язык и фак… Перед ним снова было пацанское лицо, расплывающееся в расфокусе всем, кроме жаждущего взгляда.       — Мой друг считает, что я тебя не затанцую… — прокричал Антон, пытаясь перебить оглушающие басы. Руслан засмеялся, особенно чувственно ткнувшись носом Горячеву в щеку, а затем прижался губами к уху:       — Ты любого затанцуешь. Но, я надеюсь, ты мне не шутки шутишь? — во взгляде Руслана проскользнуло сомнение, а за ним последовало действие — мимолетное прикосновение губами в уголок рта Горячева. А потом еще, еще и еще. Он легко мешал поцелуи с движениями, но ни те ни другие не были глубокими или заискивающими. Просто мимолетное касание, едва заметное, просящее продолжения.       «Это просто…» — успокаивал себя и одновременно удивлялся Антон. Уже почти позабытое ощущение поцелуя расцветало на губах щекотным огоньком. В быстром танце Горячев прятался от необходимости делать встречные решительные шаги — он позволял дразнить себя и ускользал, снова позволял — и ускользал… Было в этой близости с незнакомым парнем что-то на удивление будоражащее — но оттого и пугающее.       «Зато у меня железные яйца и новый домашний кинотеатр…» — усмехнулся Антон и, коротко смяв губы Руслана, откинул голову назад, чтобы после снова отвернуться. Он зашарил взглядом по залу, пытаясь найти свой столик, от которого в безумной пляске успел отвернуться трижды — и вот нашел, и осклабился было в ответ на еще больший шок в глазах друзей, но вдруг нечто как разрядом тока дернуло. Горячев почувствовал на себе чей-то взгляд… Зрачки беспокойно дернулись правее. И наткнулись на Льва, что стоял в стороне от беснующейся толпы, но достаточно близко, чтобы рассмотреть его почему-то разгневанное лицо и смятый в кулаке пластиковый стаканчик из-под воды. Богданов ничего не говорил, никуда не шел, просто остановился.       У Антона как будто все тело скрутило спазмом. Его с парнем увидел кто-то чужой… Его увидел начальник… Стало жутко — и к тому же стыдно. Горячев всасывал взглядом испепеляющую эмоцию, которой жег его Лев, и расползающиеся по шее поцелуи уже казались ледяными, скользкими и отвратительными. Какие-то жалкие секунды прошли между встречей взглядов и моментом, когда пружина, в которую обратилось тело Антона, распрямилась. Разорвав гармонию музыки, он одним рывком высвободился из объятий, а ребром ладони сбил чужую руку со своего плеча. Горячева шатало от адреналинового всплеска — он едва ли мог различить лицо Руслана, но чуя, что тот пытается придвинуться и что-то сказать, оттолкнул его снова.       — Ну хорош! — рявкнул Антон. Мозг разрывало от бушующих мыслей: «Что Лев здесь делает? У них корпоратив… Корпоратив в „Бермуде“? Значит, она здесь?.. Она видела? Он ей скажет? Или Елена? А что он подумает? Или кто-то еще… Они все могли видеть…»       — Ебаный педик… — выплюнул Горячев и резко протиснулся мимо других обернувшихся на него танцоров. В «Бермуде» такое было непозволительно. Но все равно не так страшно, как то, что, верил Антон, могло ждать его на работе.       Надеясь, что от Льва удалось скрыться в толпе и он не смог разглядеть наверняка, Горячев попытался отступить к туалету и оказаться забытым всеми и навсегда. Но когда он вышел в посадочную зону и попытался пробраться вдоль бара, кто-то поймал его за руку и решительно остановил. Это был Леха. И его взгляд был ничуть не добрее Богдановского.       — Горячев, какого хера? Ты мне тут скандал устроить хочешь?.. — накинулся он сразу же. Антон вырвался — нахмурился, ушел в отрицание.       — Он перегнул палку. Я, блядь, не педик.       — Что ж ты тогда терся об него, чтобы он так перегнул! Видел я все! Ты перебрал, Антоша? Может, хватит?       — Там мой начальник. Он меня видел, — упирался Антон. Леха на миг опешил. Но, нашедшись, мотнул головой непонимающе:       — Ну, конечно, он тут. Я думал, ты знаешь, твоими же стараниями это все! В том числе…       Горячев поморщился, отводя взгляд, и сделал шаг в сторону. Он осмотрелся украдкой, попытался снова найти Льва Денисовича. Богданов стоял все там же, словно завороженный, разглядывал промокшую от воды руку и пытался избавиться от стаканчика. А потом он принялся успокаивать настолько же обескураженного Руслана, что-то ему говорил и улыбался, похлопывая по плечу.       «И без того у нас рукопожатия не особенно душевные…» — вздохнул Горячев, чувствуя, как достигает дна самоуважение. Но вот в поле зрения снова ворвался Котков, прижимая тем самым взглядом отца, который грозится отстегать ремнем за двойку по математике, но спокойной позой дает понять, что все еще можно отделаться легким испугом.       — А ты, значит, не знал?       Горячев уныло покачал головой.       — Может, тогда вместо того, чтобы стоять тут с серой мордой, пойдешь и поздороваешься? И не смотри на меня так, Антон… Весь Питер знает, что у нас тут ЛГБТ-френдли и все такое… Весь. Питер.       Сказано это было с изрядной долей укоризны. Антон в ответ лишь нахмурился в очередной раз, отвернувшись к бару. Здороваться, да еще сейчас, с Богдановым, который посмотрел на него так — а тут и гадать нечего было, наверняка на него! — не хотелось совершенно. По крайней мере, не на такую ясную голову. Горячев пребывал в ощущении, что все произошло не с ним — и не было на самом деле никаких обжиманий с пацаном, поцелуев, даже спора, который мог бы выступить причиной… И что-что, а алкоголь был прекрасным средством, чтобы оторваться от реальности. Вот и заблестел темной гладью у Горячева в руках стакан рома с колой. На минуту показалось даже, что в ней-то и удастся найти все ответы…       Пока Антон размышлял над собственным поведением, прямо за спиной раздался голос типичного начальника, прорвавшись сквозь басы и шум удивительно легко, что нож сквозь подтаявшее масло. Горячев поперхнулся. В первую минуту разговора он стоял, как дурак, вперившись взглядом в Льва (конечно, это снова был он) и зажав рот рукой в попытках заглушить кашель.       — Здравствуй, Алексей, — Богданов смотрел на Коткова этим прищурившимся взглядом, каким одаривал все приятные вещи без стандартной для любого другого человека улыбки, а на Горячева не смотрел вовсе. — И тебе, Антон. Ну, вот видишь, а ты говоришь, дела семейные, не придешь. Рад видеть.       — Я не… — попытался сипло оправдаться Горячев, но так и не оказался удостоен внимания. Богданов перебил и продолжил как ни в чем не бывало:       — Ну что, Алексей, — возвращался он к более приятному, судя по довольному лицу, разговору, — как тебе результаты нашего сотрудничества? Мне кажется, такая странная комбинация прекрасно сработала. Люди идут, женщины довольны, необычное переживание, — он коротко посмотрел на Горячева, — у всех нас.       — Результаты прекрасные, — улыбался Котков — Горячеву аж тошно стало от того, как легко он держался перед Богдановым. — На меня тут уже сыплются сообщения, как все красиво и свежо сделали к празднику, клуб, мол, выходит на новый уровень… Так что спасибо за идею с цветами еще раз. Честно, я бы сам не решился. А чтобы не быть голословным… — Леха деловито закрутился, отодвигая Горячева плечом. И просачиваясь мимо, шикнул на ухо еще, мол, не стой столбом. — Может, присядешь, Лев? Не буду предлагать забрать Антона к вам в зал — он сегодня немного перенервничал, кажется. А так… И по делам, и по-семейному.       Горячев стиснул зубы. Его еще и выгораживали! Гомиком он сегодня успел побыть, но перспектива чувствовать себя истеричкой радовала еще меньше. А потому, приосанившись и набрав полную грудь воздуха, Антон впился взглядом в лицо Льва.       — И правда, Лев Денисович, давайте к нам. Познакомлю вас с парой ценнейших товарищей, сотрудничество с которыми вас наверняка интересует… Алена уже отчасти в теме. Ну, увидите, — он сделал паузу, покосившись на свой стакан. Нет, Антон не хотел чувствовать себя не только истеричкой, но и отчаянным пьяницей. А для этого следовало вынудить всех окружающих отдыхать вместе с собой. — Я вас угощу, Лев Денисович. Что предпочитаете пить?       — Водку, — криво улыбнулся Лев. — С лаймом. Но не стоит. И спасибо за приглашение, но я вам только помешаю. Тесную дружескую компанию не хочется разбивать, на самом деле, вам со мной будет неинтересно, к тому же сестра меня потеряет…       Не успел Лев договорить, как ему на плечо приземлилась такая знакомая Антону рука в тесной перчатке. Начальник вздрогнул, обернулся, а Елена злобно улыбалась, довольная собственной шалостью. Сегодня чета Богдановых выглядели точно так же, как если бы понятия «зло» и «добро» обрели человеческое воплощение. Лев был одет в белую рубашку, у которой позволил в неформальной обстановке расстегнуть себе пару пуговиц и закатать рукава, светлые брюки и постоянно держал в руке белый стаканчик из-под воды, что выглядело странной чертой образа. Елена, напротив, подчеркнула подтянутую фигуру черным бандажным платьем, черными же перчатками и туфлями. А еще на ее губах сегодня впервые Антон увидел настолько темный оттенок помады, что во мраке клуба он казался бездонным. Стрелки на глазах тянули их разрез к бровям, а светлые волосы были распущены, но прилизаны да уложены за уши, словно Елена только что вышла из душа или вынырнула из пруда. Когда Богданова заговорила, Антон понял, что молча и совершенно неприлично пялится на нее, не мигая, словно парализованный. Поймав адресованную уже себе улыбку, он коротко кивнул в знак приветствия и спрятал все внимание в полках бара.       — И мне водку с лаймом. Алексей, мне о вас Лев много говорил, здравствуйте, — Елена протянула руку, прижав клатч локтем к талии, и они с Котковым поздоровались. — Я Елена. Сестра Богданова. Очень приятно познакомиться. Нам у вас здесь очень хорошо. Почти все наши девушки в полном восторге и хотят продолжить здесь праздновать все важные события компании. Да и просто, знаете, на выходные… Прекрасный у вас клуб.       — Ну, теперь остается только два аргумента: вам со мной будет неинтересно и я разобью дружную компанию, — исправился Лев.       — Да бросьте это! Никакую дружную компанию вы разбить не сможете — наоборот, присоединитесь к ней. Возражения не принимаются. Считайте, что требую как хозяин, — развел руками Котков. Антон пока примолк, краем глаза следя за Богдановыми. Ох, и странными же они оба казались сегодня… Или это страх и чувство неловкости искажали действительность? Так или иначе в руках Горячева уже оказался маленький поднос с двумя рюмками водки, собственным недопитым ромом и блюдце с дольками лайма в сахаре.       — Я отнесу, — заявил он. — Так что вам точно к нам за стол.       Так и зашагал впереди. Леха заливался соловьем, уже прихватив Льва за локоть (не иначе, чтобы не попытался сбежать), да и про Елену не забывал, проявляя чудеса галантности. Что-то там звучало позади насчет того, что давно таких элегантных леди к ним не захаживало… Горячев закатил глаза. Наряду с тухлым осадком от случившегося на танцполе он ощутил на шее удавку ревности. Упавший на Богдановых со своими проблемами Котков уже общался с ними на ты и Елену окручивал в лучших традициях клуба джентльменов.       Зло звякнули, опустившись на стол, рюмки. Антон не смотрел в лица Влада и Алены, не желая видеть или слышать ни упреков, ни жалости. Леха усадил Льва через стол напротив себя, на свое прежнее место (Богданов был по левую руку от Горячева), а Елену — на диванчик к Алене. И теперь она в холодном свете лампы над столом оказалась прямо перед Антоном. Каждый раз, когда он поднимал глаза — видел ее в хищном благородном раскрасе. Елена была хороша — хотя и резко контрастировала со своим привычным деловым обликом. Но чем больше Горячев позволял себе любоваться, тем ярче внутри вспыхивало новое чувство — тревога. То, как Богданова была одета и тем более накрашена — все это он уже видел, но только не наяву…       — И еще раз — здравствуйте, — профессиональным тоном начала Елена, положив клатч на колени и кивнув всем присутствующим. Она вновь представила их со Львом и попросила обращаться на ты. Алена и Влад представились в ответ. Богданов в свою очередь улыбался и кивал, но молчал. А Елена, причмокнув губами в глубоком сливовом оттенке, продолжила заводить разговор, обращаясь к Алене: — Ох, да, я читала твой блог, когда Антон предложил интервью или что-то вроде этого. Мне понравилось, очень профессионально. О, кстати! Я думала о том, что про нас там мало что написано, и без намека принесла тебе пробников наших всяких разных…       — Правда? — Алена засветилась от счастья, но усиленно пыталась это скрыть. Ее неодобрительные взгляды в сторону Горячева на этом моменте и закончились. — И что там? Скорее показывай!       — Прямо сейчас показывать? — засмеялась Елена, с готовностью раскрывая маленький на первый взгляд клатч. Казалось, все, что там могло поместиться — телефон да банковская карта в самом лучшем из случаев. Но когда Алена согласилась, на стол из черной дыры, что в народе вежливо и нежно называется «дамская сумочка», посыпалось наименований двадцать небольших плоских пакетиков с самыми разными продуктами. Елена вытряхивала от души, так, что вылетела и банковская карта, и подводка для глаз, и маленький футляр от помады, по воле случая прикатившийся к Горячеву. Он остановил черный глянцевый цилиндрик у края стола, прижав пальцами. И пока все увлеченно наблюдали за тем, как две пары женских рук перебирают косметические саше и миниатюры, Антон тупо уставился на помаду у себя в руках.       Можно было, несомненно, молча вернуть ее владелице, сочтя все нелепым совпадением, но свой недавний подарок хозяйке Горячев знал до мельчайшей трещинки. Перед вручением он рассматривал выбранную косметику весь вечер — и даже содержимое нижней наклейки запомнил наизусть, вместе с номером партии. Пальцы дрогнули, а взгляд пополз выше — сперва на обтянутые перчатками руки, потом на грудь и дальше, к закрытой горловиной платья шее… Снова «Бермуда» являла свою магию, встречая людей, которые в иных обстоятельствах могли никогда не увидеть друг друга. Антон медленно выдохнул. Когда его зрачки поднялись до уровня лица Елены, ему показалось, что он вовсе ничего не видит, кроме черно-багряного марева, которое всегда обволакивало его вместе с повязкой.       — Елена, — окликнул Горячев и протянул ладонь. — Твое…       — Ой, спасибо! — она выхватила помаду так просто, будто не понимала, как подставила себя. Непревзойденно играла невинность и незнание, словно дело ее жизни — актерство, эпатаж и публичная демонстрация. Давалось это ей дьявольски просто. Тем временем девушки вовсю обменивались контактами и впечатлениями: — Так вот, если тебе понравится, я пришлю через Антона оригиналы. Попробуй все и напиши мне…       — Женщины… — закатил глаза Вовин. И вдруг Лев, словно очнувшись от забытья и немного угрюмого настроения, вцепился взглядом да и словом во Влада.       — Влад, кстати, я знаю, что ты устраиваешь выставки. Был на одной из них. Фантастически, конечно.       — Серьезно? Были? — на лице Вовина сменялись друг за другом удивление, недоверие, а затем — восторг. Лев с упоением рассказывал, что видел и ощутил от последней инсталляции, какова она была, а Влад впитывал чужие эмоции, словно губка. Как и любой творческий человек, он жаждал признания, а Лев ему это дал. И вот напряженная атмосфера первой встречи рассеялась, как утренний туман под весенним палящим солнцем. К Богдановым как-то быстро все расположились, расслабились, в ход пошел алкоголь и душевные разговоры, даже прикосновения и неудобные вопросы, которые в хорошей компании играют роль жаркой приправы. Только Антон оставался тих. Он иногда улыбался, иногда кивал, но в основном пил и глядел украдкой на Елену — или вовсе в сторону.       — Алексей, как ты пришел к ЛГБТ-френдли настроениям Бермуды? — по обыкновению улыбался одними глазами Лев, забросив за щеку кусочек лайма и даже не поморщившись. — Это сейчас такая продаваемая тема, но проблемная.       — Это Питер, — разулыбался Котков. — Так уж исторически сложилось, что это самый европеизированный из исконно российских городов, и мы никогда не отделаемся от стереотипов на этот счет. У нас всегда огромный поток иностранных туристов, да и международная торговля процветает… Ну и с учетом того, что я не вижу лично для себя проблемы в том, что люди бывают совершенно разные, но любят друг друга одинаково — я решил, что надо использовать потенциал нашего имиджа «поганой Гейропы». Что для одних так, то у большинства вызывает, в свою очередь, хотя бы любопытство… Слышал отзывы, что кто-то благодаря нам и подобным даже гордится своим городом. Мол, самые передовые… Это же дух свободы. Все мы ее хотим. И нет ничего плохого в том, если кто-то скажет «да, так можно» — раз уж никакими законами не закреплено обратное. А вот ущемлять по какому-либо признаку человека нельзя…       Антон поднял голову, почувствовав на себе многозначительный взгляд Лехи, и шмыгнул носом, а потом снова отхлебнул из стакана. Пока суд да дело, успелось уже перейти на чистый ром. Потому, несмотря на мрачное настроение, язык все же развязался:       — А вы, Лев Денисович? Почему спрашиваете? Вам нравится такая концепция? — прямо спросил Горячев. Лев секунду задумчиво крутил пустую рюмку, чтобы после вернуть все внимание Антону.       — Я за, да, — Богданов наткнулся на неожиданно острый взгляд Елены и исправился: — Точнее, не против. Совершенно спокойно отношусь к любому проявлению человеческой натуры, кроме, естественно, абсолютно незаконной. А одна из причин, почему я так яро захотел помочь и сотрудничать с «Бермудой» — эта. Очень редко где сейчас есть свобода, больше ее заменители, ложь и попытки урвать кусок. Поэтому мы тоже хотим запустить линейку мужской косметики… А полной грудью мало кто и мало когда дышит. А ты почему мальчика обидел, Горячев? Он расстроился. Я бы тоже расстроился, если бы меня так отшили.       Все притихли в ожидании ответа Горячева, а Вовин даже хихикал в кулак.       — Потому что Леха забывает одну деталь, — Горячев вздернул подбородок, глядя Льву в глаза. Он был пьян, зол, его раздражало, что кто-то продолжал его отчитывать. Собственные жизненные принципы пульсировали в висках, смешиваясь со страхом, что слухи поползут по компании… Что дойдут до хозяйки, а она примет все за чистую монету и отвернется… — Если в свободной «Бермуде» тебя кто-то не тот видел с мужиком, то потом, когда ты выйдешь на улицу — ты пидор. А я не пидор. Это была шутка, ясно? Которая зашла далеко.       Антон резко выдохнул и залпом осушил наполовину пустой стакан. Леха вздохнул:       — Антоша, тебя никто никем не считает, успокойся ты уже… Это мы его подбили, Лев, так что это и моя вина в том числе. Думали развеяться, отвлечься, подурачиться. Здесь же все можно… Но Антон принципиально не…       Но Горячев перебил:       — Да хорош, Леха! Окей, твоя правда, здесь всякий народ встречается и никто никого в шею не гонит. Только не делай вид, что тебе-то не все равно, что о тебе подумают! Вот ты пошел бы здесь же, у себя, прямо сейчас с мужиком танцевать? Не по приколу, нормально? Вот Влад бы пошел, потому что у него вся жизнь — сплошной прикол, я даже спрашивать не буду. А ты? Сам?       Котков запнулся, пораженно взглянув на Горячева. Очевидно, такой атаки он, привыкший сам всех учить, не ожидал. Но секундной заминки хватило, чтобы подобрать слова.       — У меня девушка есть, Антон, — спокойно и примирительно стал отвечать Леха, хоть в его взгляде и сквозила уязвленность. — И так, как ты танцуешь и еще многие здесь, я бы не стал поэтому…       Антон усмехнулся. Таким аргументом мог прикрыться кто угодно, но правду он в общем знал. А потому, быстро потеряв интерес к Коткову, перевел взгляд на Льва — словно тот же самый вопрос переадресовал теперь ему, представителю группировки «не против». Богданов выглядел потерянным и даже раздосадованным. Но Антон не успел отпраздновать победу над двумя «учителями жизни», как Лев искренне признался:       — Вот блин, а я сказал, что мы вместе, и я застал тебя за изменой… Мол, поэтому ты так отреагировал… Прости, Антон. Это ничего, не повредит твоей репутации?       Антон захлебнулся было от возмущения, но, запоздало осознав весь смысл фразы Льва, и вовсе забыл как дышать. Он сперва покраснел, потом побледнел, потом, надеясь, что в кислотном свете оттенки все равно неразличимы, в очередной раз спрятал пристыженный и потерянный взгляд в матовой черной поверхности стола. Несколько мучительных минут Богданов сохранял интригу, как и непробиваемую мину вины на лице. Вся компания замерла в ожидании развязки.       — Лев! Ну твою мать, хватит мучить человека, — не выдержала и заступилась за Горячева Елена, хлопнув перчаткой по столу. Богданов разразился хохотом, как, впрочем, и все присутствующие, немного расслабившись, — кроме Горячева. — Антон, да шутит он просто. Ему не нравится, когда принадлежность к какой-либо ориентации сравнивают с унижением. Вот и проучил.       — Да, именно. Не нравится. Поэтому если ты гей и об этом знают — нечего стыдиться. А тебя, Антон, правда никто никем не считает, кроме того, кто ты есть. Я сказал, что ты козел, а в зале твоя девушка, — Лев закатил глаза и выразил всю степень усталости тем фактом, который сейчас должен был признать, — Елена. Так что пригласи даму, пока я правда кому-нибудь не рассказал о твоих тайных пристрастиях.       — Лев Денисович, ну вы вообще, — улыбалась Алена, пока Елена подбирала ругательства. — Ну вы вообще…       Антон растерянно посмотрел на Богданову. Все происходило настолько сумбурно, что он едва ли успевал понимать хоть что-то… Над ним пошутили раз, другой — зачем уже был третий? Но Елена, сама смущенная до злости, взглянула на него в ответ. И тогда Горячев решил, что пока Богданов завоевывает умы его друзей, он и впрямь, раз так хочется, заберет ее… Как раз именно сейчас электронные переливы на фоне стали медленными и вязкими, что явно располагало к нежным объятиям и парным покачиваниям. Антон встал из-за стола решительно (чтобы по крайней мере убедиться: ноги держат), обошел его и вырос над Еленой, протянув ей руку.       — Ну а если и правда на танец… — произнес Антон ей на ухо, наклонившись. — Ты согласишься?       Елена оставила себе пару секунд на размышление, а затем молча подала руку, привстала из-за стола, оставив все личные вещи на растерзание Алены. Их выпустили под всеобщий смех и шутки, а Лев проводил обоих раздраженным взглядом и вернулся к беседе. Антон чувствовал, как дрожит рука Богдановой в его руке и, казалось, сквозь ткань перчаток ощущались похолодевшие пальчики.       — Я не умею танцевать, — сообщила Елена позже, когда они встали лицом к лицу на танцполе, прижимаемые друг к другу со всех сторон другими парами. — Точнее, умею, но последнее, что я хотела бы делать — танцевать. — Она припала к Горячеву, как к спасательному кругу, как к последней тростиночке над зыбучим песком. — И сейчас мне будет очень стыдно.       — Тогда почему согласилась? — неловко улыбался Антон, но уже устраивал руку Богдановой у себя на плече, а сам держал ее за талию. И вот снова — тот редкий момент, когда их лица совсем близко… Взгляд Горячева остановился на темных, красиво очерченных губах. Он нервно сглотнул, и, чтобы не оторваться от реальности окончательно, посмотрел в глаза. — Я, правда, тоже танцевать не умею… Но люблю. Уметь на самом деле совсем необязательно. Так что и стыдиться нечего.       — А не стоило? — усмехнулась Елена, стискивая плечо Горячева. — Да просто. Ты хороший парень, да и нужно же нам восстановить твою репутацию супер-натурала по-быстрому. А другую девушку еще ищи, подкатывай, трать деньги на коктейль. Вот. — Она замолчала, повернувшись в сторону столика, где сидели остальные, но тут же спрятала взгляд в плечо Антона. Они двигались медленно, но все равно Богданова несколько раз наступила Горячеву на ногу, а затем долго извинялась: — Вот видишь, я не умею больше.       — Хочешь, покажу особую магию? Чтобы не переживать? — разулыбался Антон. Елена забрала все его внимание, притянула, как колдунья. Он видел знак — и он верил. Давал себя заворожить, а все прочее утекало, словно песок, сквозь темные силуэты на танцполе… Было неважно, что она продолжала играть, пряча за неверным мигающим светом направление взгляда и мыслей. Антон видел ее лицо, держал руки, с самого начала стыдливо скрытые от всеобщего, быть может, осуждения… Горячев знал: даже если Богданова не откроется ему сейчас, он покажет, каким может быть. Забыть бы только им обоим совершенные ранее глупости… В конце концов именно от них Елена вызвалась его спасти. — Ты вот сегодня выглядишь волшебно… Тебе очень идет, тебе говорили?       На этом вопросе Антон развернул Богданову, выводя из тесного угла глубже в зал. И вот даже свой столик за чужими головами сложно было разглядеть. В глазах Елены виделись исключительные благодарность и радость.       — Спасибо. Мне подарили просто, — Богданова положила голову Антону на плечо, и у того затрепетало сердце, а тяжелое от алкоголя тело стало вдруг совсем легким. В этом жесте, вероятно, тоже было немного желания спрятаться, но больше — доверия и теплоты. И еще того, что заставляло Антона так страстно желать быть нежным. — Ты тоже. Буду хвастаться, что с тобой танцевала. Спорим, меня сожрут с потрохами, как только мы выйдем отсюда?       — Пускай попробуют. У тебя поострее зубки, — Горячев прикрыл глаза, обнимая Елену за талию немного крепче. Они стояли совсем близко, и на коже слышалось легкое дыхание, а грудь жалась к груди — но в этом не было ничего вульгарного. Наверное, Антон впервые со школьного выпускного танцевал с девушкой, с женщиной не затем, чтобы потом затащить ее в постель. Конечно, он хотел бы — естественным образом хотел большего, нежели у них с хозяйкой было… Но еще сильнее — просто увидеть, услышать, прижать к себе.       — Ай! — Елена вдруг взбрыкнула и отпрянула от Антона, окинув его взором, полным негодования и злости. — Ты что, обалдел?       Но Антон-то заметил, что позади Богдановой хихикала знакомая ему видная брюнетка. Она улыбалась окрашенным в темный цвет помады ртом и щурила глаза со стрелками. Другой формы, но стрелками. Их можно было назвать готическими: два черных хвоста направленных от уголка глаза вверх и вниз придавали роскошной женщине налет язвительности.       — Что, подруга, тоже мальчик понравился? — Эля, расплываясь в улыбке, повисла на плечах Елены, а последняя сразу выдохнула, осознав, что шлепок по ягодице ей прилетел не от Горячева. — Не надо, он динамо, — и, словно переключаясь, улыбнулась еще шире: — Привет, Антон! Ну что, кому из нас больше идет эта прекрасная помада и подводка? — Эля схватила Елену за подбородок, подставляя ее лицо выгодным ракурсом. Но Богданова быстро отбилась.       — Эля, бесишь. Сидела бы на корпоративе и сидела, что приперлась?       — Ну как, тебя потеряла. Адвокат я тебе или кто? Я должна всегда знать, где моя маленькая нарушительница всех законов.       Горячев даже за непринужденным женским щебетанием посреди танцпола не сразу нашелся, чтобы хотя бы поздороваться. Только бегающий из стороны в сторону взгляд ошарашенно сличал макияжи и наряды… И если Елена сегодня была колдуньей, то Эля опять предстала Снежной Королевой в белом. Но не одно это так ошарашило Антона. Он смотрел на хищную сексуальную брюнетку и вспоминал: «приезжает по вечерам, утром в адвокатской конторе», «не друзья, а давние партнеры», «Елене — близка»… А главное, подтянутая, как и Богданова, Эля играла главной уликой сегодняшнего вечера на узких хитрых губах. Уликой, которая, как и ряд других, раздвоилась на обеих женщин.       «Но как же я обдолбался в тот вечер», — сетовал про себя Антон. Потому что ни прикосновений, ни того, как выглядела шея Эли, он ни тогда не распробовал, ни теперь вспомнить не мог.       — Ох, Антон, смотрю, с последнего раза связь «реальность — голова» окончательно потеряна. Я говорю, кому помада больше идет? — Эля пощелкала перед Горячевским носом пальцами, призывая его ко вниманию и к ответу. А затем наклонилась ближе и сложила губки бантиком.       — Да… — промямлил Горячев, но после, как от удара током, встряхнулся. Щелчки подействовали безоговорочно, перенастроив все тело на другой лад. Очнулся и сел за руль прежний нахальный мачо: — Я заберу обеих. Можно?       — А вы знакомы? Откуда это, когда успели? — удивилась было Елена, пока подруга в открытую красовалась и — Богдановой явно было стыдно на это смотреть — соблазнительно водила тазом, отодвигая кого-то особенно приставучего от себя точным ударом шпильки в носок ботинка. — Антон, это Эля — мой личный адвокат. Эля — это…       — Антон Динамо, я знаю, — засмеялась женщина, выпрямившись и повиснув теперь на Горячеве. От нее резко пахнуло тяжелыми сладкими духами. Горячев медленно моргнул, чувствуя, как его ведет от этого аромата. — Да в этом клубе-то мы и встретились. В общем, дело было скверно, а тут я гляжу — нате-ка… Стоит и так нежно обнимается, и на жопу рукой не лезет! Я диву далась и решила все испортить, конечно же.       — Ну и я рад тебя видеть, — ухмыльнулся Антон. А сам утопал в отчаянии: делать-то ему было что? Магия находки в лице Елены рассеялась, превратившись в какую-то жутковатую фантасмагорию, в которой две потенциальных хозяйки, два миража мерились кто заботой, кто сексуальностью. Но какая-то, выходило, была поддельная! Или они сговорились? Зная через Леху, что Горячев будет на празднике — сговорились, хозяйка и ее сообщница?.. Или сообщницы? Антон даже не знал, сколько еще таких может появиться! Но решать что-то было нужно, а для скорости самое верное — импровизировать и раскрывать все свое обаяние. — Только не завидуй. Хочешь, тебя тоже затанцую нежно? Это я сегодня такой, в честь женского дня…       Антон перевел вопросительно-встревоженный взгляд на Елену. Увидь он сейчас в ее глазах хоть намек на огорчение или ревность (не могла же она сыграть все и сразу?) — это уже будет знаком. И Богданова действительно выглядела расстроенной и смущенной.       — Как это, не завидуй? Буду. Смотри, у нее есть жених, еще ты тут… А я как же? Давай, теперь мое время. А ты иди, Елена, иди-иди. У меня час расплаты, он от меня уже сбежал однажды.       — Ну тогда развлекайтесь, — отмахнулась Елена, — не буду мешать. Вернусь к ребятам. Если что, Антон, ты знаешь, где меня искать.       Антон, осознав свою ошибку, хотел остановить Богданову — но не успел. Та гордо ушла, уже через миг скрывшись в толпе, а Эля закивала, вцепившись в Горячева с таким нахальством, какому мог позавидовать любой хищник и даже самая энергичная акула бизнеса. Пришлось смириться. Антон беспокоился, однако эта странная встряска заставила его отвлечься от фантазий и начать смотреть на ситуацию практически. Как бы то ни было, перед ним осталась одна подозреваемая. И раз уж Эля сама рвалась в бой, ничто не мешало ее прощупать…       — Ну так что? Нежные танцы? — напомнил Горячев, атаковав пронзительным взглядом глаза в глаза. Ладонь Эли сразу же оказалась в его собственной. Увы, к ладоням-то хозяйка никогда и не прикасалась, возможно, стараясь себя обезопасить — ведь тактильно именно они лучше всего определяли и запоминали фактуру, размеры и формы… Но Антон так много часов провел с ней, что надеялся: узнает. Рука у Эли была маленькая. Меньше, чем, казалось, у Елены, хотя сложно говорить о руках человека, которые ты видел только в перчатках. Кожа — мягкая, ухоженная, но с мозолями от частого письма в положении ручки на суставе. Ногтевые пластины — вытянутые и широкие, когда как сами пальцы — узловатые. Запястье, хрупкое и тонкое, как положено девушке, было украшено нитью золотой цепочки. Отдаленно рука Эли была похожа на ту, что Антон видел на фотографии. Но чувствуя ее — сомневался…       — Нежные танцы, — подтвердила Эля, бесстыдно прижавшись к Горячеву. Его обдало жаром. Эта женщина вновь знала, чего хочет, и собиралась вернуть долг, да еще и с процентами. Скоро Горячев ощутил, как другая ладонь легла ему на поясницу, а затем и ниже, пальчиками пробираясь в задний карман джинсов. — Ну вот, видишь, мы даже в одной конторе работаем, Антон. Если это не судьба, то что тогда? — хищно сверкнула глазами Эля, резко вжимая бедра Горячева в свои. — Как думаешь?       Антон думал как мог. Ему было душно. Эля резко контрастировала по ощущениям с Еленой, но все же было в ней то, чего Антон ждал от хозяйки: она появилась и сразу же взяла так, словно он уже ей принадлежал, словно соскучилась до изнеможения… Но с чего бы тогда ей писать ему в первый вечер, если она, казалась бы, ждала его в комнате? Очередной спектакль? Узнала его, поняла, что даст слишком прямую наводку на будущее, испугалась, а потому прогнала? Так ведь могла бы и проще все обставить…       — Я обычно не завожу романов на работе… Как и интрижек… — поделился Горячев истиной, которой, как ни крути, с начала года не подчинялся. — Думаешь, пора?       Взгляд его тем временем опустился на губы, а там и ниже… В отличие от Елены, на Эле платье было более открытое, но шею надежно защищал воротничок-стойка. Отогнуть его — и все вопросы могли бы отпасть; что-то Антону подсказывало, что шрамы — это то немногое, о чем хозяйка не врала. И вот уже пальцы медленно убирают назад короткие черные волосы и берутся за накрахмаленную ткань… Но здесь руку настиг удар, Эля мастерски отбила попытку проникновения на частную территорию и пригрозила пальцем.       — Но-но. Сначала поцелуи, потом доступ к телу. Я поняла с тобой, что тебе нельзя давать сразу все, — женщина засмеялась, поцеловав Антона в подбородок и оставив след от помады, которую тут же принялась стирать. А затем увлекла за собой, через танцпол, через толпу беснующихся к середине ночи людей, через орхидеи и запах ванили. В следующий раз она напала на Горячева в укромном углу меж двух вазонов с цветами. Здесь было много мест, где спрятаться, поэтому самые активные парочки уже вовсю обжимались, скрываясь под тенью белых бутонов. Так пошлое превращалось в прекрасное и даже искусное…       — На чем мы там остановились? Ах да, на служебных романах… — губы женщины оказались непозволительно близко к губам Горячева, кривясь в ухмылке. — Антон, я, конечно, понимаю, что ты считаешь всех баб глупыми, но говорить подруге той, за кем ты хвостом вьешься, что ты не заводишь романов… Так ты еще и врунишка. Кошмар! Сколько грехов на этом прекрасном теле? Да и я не дура, вижу, как ты ее взглядом провожал и все это вот ваше… Я не против. Я о том, что мне-то не ври, я работаю на лжи. — Эля коротко поцеловала Горячева в губы. — Даже если ее говорит такой красивый мальчик.       Горячев выдохнул… Ему казалось, что он совершает вторую уже за этот вечер ужасную ошибку, оставаясь наедине не с той — и позволяя близость лишь потому, что она, возможно, как раз и была та самая. Пальцы дрожали, мысли делились надвое. Ошибись Антон — их с Элей интрижка может не оказаться тайной уже в компании, в которой все друг друга знают. А может и остаться — если она и правда подруга Елены. Но все же, как гласила народная мудрость, за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. Потому и озирался Горячев тревожно, чтобы убедиться: их укромное место никем знакомым не просматривается…       Он должен был признать, что пьян. И она — тоже, потому что хорошие подруги так не поступают. Без веской причины. Хотелось верить, что таковая была… Горячев позволил впиться когтями в свое уже истерзанное сердце, отдав этой Королеве — Снежной Королеве (совпадение ли?) еще один поцелуй. Он так и не решился вымолвить и слова в свое оправдание, потому что оправдываться было нечем. Зато собственные губы ладно мазали по Элиным, снимая помаду и прилипая к ним, а тела бросало в жар. Женские бедра так агрессивно-сексуально терлись об Антона, что контролировать последствия становилось невозможным.       «Она знает, как я реагирую? Поэтому?»       Тело, обученное, как оперативник, отзываться молниеносно и решительно, напряжением в мышцах уже напоминало, как делать дальше: шлепнуть, прижать к стене, залезть под юбку… Но Антону совсем не это нужно было.       — Здесь темно. Хочу тебя видеть, — выпалил Горячев, оторвавшись от Элиных губ и впившись в ее лицо шальным взглядом.       — Я не знаю, где здесь светло, — она аппетитно чмокала раскрасневшимися от размазанной помады и поцелуев губами, словно вот-вот собиралась сожрать Горячева, как любила выражаться Елена, вместе с потрохами. — Ты знаешь?       Он кивнул. Относительно светло было — потому что иначе никак — только в туалете. К двум заветным для всех тусовщиков дверям Антон и повел Элю, замерев на мгновение только на развилке. Мужской или женский? Во втором случае даже при отсутствии очереди — гораздо выше вероятность наткнуться на кого-то знакомого (помимо Елены и Алены где-то рыскал целый штат в подчинении Льва). В первом — это могли быть только друзья, которых Горячев, если что, приставил бы к стенке. А еще Лев. Об этом не хотелось даже думать. Но все же Антон, рассудив, что так безопаснее, выбрал мужской туалет, куда и заглянул первым делом, прежде чем поманить Элю за собой. Внутри оказалось совершенно пусто и почти тихо — только басы проникали сквозь толстые стены, петляющие лабиринтами кабинок.       Они зашли в ближайшую ко входу. Даже в приглушенном серым кафелем свете у Антона страшно гудела голова — он моргал с непривычки, но сквозь резь замечал, каким безбожным малиново-коричневым пятном размазалась вокруг Элиных губ помада. Сам, очевидно, выглядел не лучше. Но успешное прибытие на новое место никак нельзя было не закрепить еще одним поцелуем, в котором Антон повторил прежний тактический ход: убрал волосы, скользнул пальцами по шее ниже, под стоячий воротничок… И там из необычного он обнаружил только маленький золотой крестик да чистую ухоженную кожу декольте. Сердце упало куда-то вниз… Руки Горячева замерли. Он ощутил такой стыд, словно одной притупленной интуицией должен был все определить наверняка, но не послушался себя и зашел в тот самый тупик, откуда выходить теперь — только со скандалом. Антону было страшно оттолкнуть; сбежать он тоже не мог, а потому так и оцепенел с белым воротом, сжатым в кулаке. Эля восприняла его шаг как призыв к действию; и вот уже руки прокрались к ширинке да пуговице джинсов, вот губы потянулись к шее… Как вдруг зазвонил телефон, безжалостно и окончательно разорвав интимное единение. И точно не Горячевский.       — Черт, — зашипела Эля, отодвигая от себя Антона, насколько возможно, чтобы согнуть ногу в колене и задрать платье. Смартфон оказался прочно прижат кружевной резинкой чулок к ноге. То, что брюнетка увидела на дисплее, ее разозлило еще больше. — Блин, погоди, должна ответить.       Женщины никогда не отвечают на звонки детей, если не хотят потерять расположение мужчины — известное правило для клуба. Но Эля им пренебрегла. Она ткнула пальцем в зеленую кнопку на экране, прижала телефон к уху, поглаживая Антона по плечам. В динамике послышался — вероятно, громкость звонка была выкручена на полную, чтобы различать сквозь музыку — расстроенный детский голос:       «Алло, мам? Ты скоро? Мне кажется, я заболел…»       — Еще час. Может, два… Няня дома? Попроси ее посмотреть тебя.       «Она спит».       В этот момент Антону вдруг показалось, что в туалете стало темнее, чем было. Голова потяжелела, звенящая ярость в мышцах сменилась свинцовой слабостью. Потупив взгляд, он напряженно слушал, впитывая каждое слово ребенка, которому вряд ли было больше десяти. В груди каменело что-то. А ноша из собственных глупых ошибок, из вины, отчаяния и внезапно выплывшего из глубины жуткого одиночества придавила к дверце кабинки. Поджав губы, Горячев медленно, но с нажимом утер их, попытавшись снять хотя бы часть помады, стереть следы Эли со своего тела — и потянулся вниз, застегнуть джинсы. Брюнетка сверкнула взглядом, заторопилась:       — Разбуди, не бойся. Я перезвоню ей на телефон через десять минут, давай.       Она сбросила звонок и потянулась к Антону.       — Ну что ты? Извини, но я должна была ответить. Только не говори, что ты как все эти и оставишь меня во второй раз? Он не будет мешать, не переживай.       Эта фраза, которую кто-то другой, может, счел бы достаточным утешением, врезалась кулаком под дых. Антон поднял взгляд на Элино лицо. Поймал ее за руку. А то, что было с ним дальше, когда металл зазвенел в голосе, он едва ли мог сдерживать:       — Конечно, он не будет мешать. В таком возрасте вообще очень послушно реагируешь на то, когда тебе намекают не мешать. Правда, Эля, ему плохо, или он соскучился — и вот так вот не екает? Ты просто дальше собираешься трахаться?       Горячев мотнул головой, словно отрицая саму возможность такой ситуации. Пальцы его сжались, как капкан, на женском запястье, и Эля не смогла бы вырваться, даже если бы очень захотела, не дав ответа или жесткого отпора.       — Конечно, Горячев, — фыркнула Эля, которая явно была ранена этими словами. Ее глаза наполнились слезами, но она не позволяла себе проявить эмоцию до конца. Только дернула рукой, пытаясь освободиться. — Потому что получился он от такого же ублюдка, как ты, что трахается направо и налево с каждой свободной юбкой. И как, не екает?       — Значит, нечего задирать юбку, раз перед тобой ублюдок, — Антон скрипнул зубами. У него екало. Но не сильнее, чем на долгие годы засевшая в душе обида ребенка на мир, на прагматичных женщин, которые не способны любить, но лучше всего умеют разрушить изнутри всю семью вместо того, чтобы хранить ее, как завещано в книгах. — А то, от кого он получился, никак не определяет твое к нему отношение. Знаешь, что будет, если ты продолжишь так? Из него вырастет это, — он ударил себя кулаком в грудь. — Посидишь потом сама с внуком, пока он трахается направо и налево?       — Ну а где мужика найти, если вы только на такое… Вы же сначала в любви признаетесь, вам веришь, а потом… У него все есть, кроме отца… Уходи, Антон, — Эля опустила голову, спрятавшись за волосами и утирая запястьем черные слезы. Тушь неохотно размазывалась по щекам, но размазывалась. Женщина забилась в угол кабинки, замкнулась, спряталась от обидчика, слабо пытаясь освободить свою руку.       Антон выдохнул и отпустил. Он потянулся уже к щеколде, но на секунду остановился, прижавшись лбом к холодной дверце. Элю он винил — но слезам не мог не верить. И ее ошибки, как и его собственные, ясно чернели темными потеками на щеках, будучи всего лишь следствием чужих грехов, которые каждый пытался переложить еще на кого-то — и так до бесконечности, пока какое-нибудь поколение однажды не погрязнет целиком в неверии, боли и одиночестве.       — Как угодно, но только не так, — ответил Горячев. — Поверь мне, лучше без отца или… — он запнулся, — без матери, чем с наскоро подхваченным кобелем или шлюхой. Просто ты его люби. Так, чтобы он знал. — Он обернулся, еще раз взглянув на Элю, которая свернулась хрупкой и беззащитной фигуркой. За углом хлопнула дверь туалета, чьи-то шаги спешно прошли вглубь… — Прости, — шепнул Антон совсем тихо и так же тихо вышел, оставив Элю внутри. Он спешно кинулся к раковинам — умываться.       Зал «Треугольника» встретил Антона туманом из дымовых пушек. Он плыл сквозь бело-голубое свечение, поднимая ногами невесомую прохладную вуаль, и весь танцпол, казалось, превратился в одно неспокойное ночное озеро, колышущееся волнами танцующих пар. Как в бреду, Горячев дошел до бара, где намеревался запить очередной фрагмент неприглядной, отвратительной реальности. Думать уже не выходило. Вспышка страсти и гнева смешала алкоголь в крови и лишила сил, оставив только липкий стылый страх. Тысяча причин, чтобы бояться… Большой глоток крепкого рома смыл их, оставив только тоску и пустоту. Рука Антона сама собой потянулась к молчаливому телефону, к диалогу с хозяйкой. В сети она была очень давно. И даже после того, как Горячев пропал во время этого проклятого вечера — видимо, не хотела искать. Уложив подбородок на край барной стойки, он перечитал последние диалоги. «Жалко, что ты не идешь на корпоратив! Я бы на тебя хоть посмотрела.)» — было последнее. Что ж, наверное, она насмотрелась… А он еще и оставил ее… Елену…       Пальцы забегали по клавиатуре. Антон даже не мог думать о Богдановой — его сил хватало лишь на то, чтобы погрузиться целиком туда, в слепое окно, где образ склеивался из пары фотографий и мегабайтов текста.       «Надеюсь, твой праздник проходит хорошо, — вывел Горячев. — У меня все наперекосяк».       Отправил. Замер. Прикрыл глаза. Хозяйка не появилась в сети сразу же, как бывало часто — а он так привык, что она ждала его каждый вечер, каждый день и даже ночь. Антон бы с удовольствием вычеркнул всю пятницу из своей памяти. Чтобы больше не было никого и ничего: ни шуток друзей, ни несчастного Руслана, ни Льва, который, казалось, мстил за что-то, ни Елены с Элей… В голову лезли разные мысли, а запястья дрожали от чувств, которые хотелось высказать, но все они были либо стыдными, либо глупыми, либо такими, что Антон попросту не поверил бы сам себе, если бы получил такое сообщение. А потому вдогонку отправил еще одно:       «Мне тебя не хватает».       Но и здесь ответа не последовало. Хозяйка не слышала, а может, видела уведомления и игнорировала, как и Антон — когда-то. Горячев понял, что больше сегодня никуда не пойдет. Здесь у него был стакан и полное забытье.       А потом еще один стакан.       И еще — полстакана, но, там был уже не ром, потому что бармен сквозь зуд музыки в ушах крикнул что-то вроде «тебе уже хватит»…       — Антон! — на плечо Горячева приземлилась рука, сжала его и требовательно встряхнула. Но, обернувшись, Антон обнаружил лучшего друга, а не ту, чьи руки хотел бы ощущать на себе сейчас. — Ты чего здесь расселся? Ничего, что мы там все вместе тебя ждем? Куда пропал?       Вместо ответа Антон дернул плечами. Он все слышал и понимал, но эмоционального отклика тревога Влада не вызывала. А клуб и вовсе превратился в медленно переворачивающийся перед глазами калейдоскоп из мигающих треугольников. Не в силах смотреть на это, Горячев уронил лоб на грудь Вовина и хрипло пробормотал:       — Домой хочу.       — Ну пошли за стол досидим, а потом я тебя отвезу, ок? Я не пил. Пошли, там Лев отжигает вообще, Елена твоя сидит кислая. Кислый на кислое — получается сладенькое, — тянул на себя Антона Вовин, заставляя встать на ноги и пойти следом. — Алена с Лехой веселые, один ты у нас запропал.       Антон позволил себя поднять, и даже ноги его еще продолжали идти, но до такой качки он давно не напивался. Он просто двигался — куда-то и зачем-то, хватаясь за Влада и глядя только вперед полуослепшими глазами. Когда поднялись к посадочной зоне, Горячев споткнулся и чуть не повалился на чей-то стол. Все повернулись к нему… И на женских лицах под низко висящими светлыми лампами Антон видел темные пятна помады. Каждое из них, казалось, стремилось срастись в одно, в котором смешаются все черты и останутся лишь бордовые губы и стрелки на глазах. Все эти девушки, одинаковые, если бы не наряды и волосы, — они смотрели на Антона предосудительно, поднимая со спины осадок ужаса и стыда. И из-за своего столика впереди — тоже. И Елена, чей рот сложился в одну тонкую чернильную линию. И Алена, которая, казалось, кричала на него собранным буквой «о» зияющим кругом… Антона парализовало. Не дойдя нескольких метров, он остановился, как вкопанный, остановил Влада, вперился в его лицо — единственно светлое и чистое в этом мигающем контрастном безумии. Частое дыхание жгло легкие. Руки дрожали.       — Я не пойду. Поехали домой.       — Ладно! Я тогда ребятам из машины напишу, что тебя домой повез. Ох, Горячев, бедовый ты, где ты там лазал, что тебя прихлопнуло? — сетовал Вовин, но исправно исполнял роль хорошего друга.       Ответить Антон уже, конечно, не мог. Каждый шаг давался все тяжелее, а мир вертелся вокруг своей оси от одного поворота головы. Последнее, что Горячев увидел — это Льва, который повернул вдруг лицо в его сторону, на свет. Губы Богданова тоже были темной тонкой линией, и от глаз к вискам тянулись черные полосы.