Слепое пятно

27.03. Понедельник. Лев

      Зябко. Весна вступила в свои права, но почки на деревьях не спешили набухать. Напротив, мир погрузился в неоднозначное состояние межсезонья во всем его многообразии и совершенстве: не совсем теплый ветер, не совсем чистое небо, не совсем сухой асфальт под ногами прохожих… Антон входил на территорию резиденции настолько опасливо, что это считывалось курящими коллегами; Тоня проводила Горячева взглядом, но ни о чем не спросила и даже не поздоровалась. Зато с упоением вела беседу с Катей прямо за спиной. Сплетни женщин похожи на щебетание птиц — тихий перебивающийся звук легко лез в уши, трещал на кромке сознания и был столь раздражительным, что приходилось прислушиваться. Душные слова оседали как ртуть в воде, но тронь — и новый виток завуалированной неправды красиво впорхнет со дна на самый верх. Антон не прислушивался; он шел вперед, прямо к главному входу, упираясь немигающим взглядом перед собой. И даже песни неправильных птиц его не смущали.       Лев раздраженно задернул штору, скрываясь от мира и его ртутных разводов. Шел шестой час — конец рабочего дня. Зачем Горячев явился на закате? «Поговорить. Уволиться», — резкая мысль ввинтилась в мозг, как ядовитое жало, и отравила своим присутствием все и разом. «Было бы легче отвлечься, если бы ты не разбил мне нос, негодник. Теперь каждый раз, когда я задыхаюсь, вспоминаю, кто это сделал», — Богданов невесело ухмыльнулся и посмотрел на часы. Время было собираться.       Кабинет Елены, как и все кабинеты в резиденции, находился по соседству с двумя другими такими же — они замыкали кольцо по периметру этажа. Лев же, как настоящий хозяин замка, владел ключом от всех дверей. И все это складывалось в красивую картину, где Богданов сидит на месте главного бухгалтера и, упиваясь комфортом (в кожаном-то промятом кресле), подслушивает чужой разговор. Елена не заметит присутствия. Антон — тоже. А Лев слишком хорошо знал, где слабы в резиденции стены, где тоньше всего полотно морали и шире — уши, чтобы не воспользоваться. Через пять минут он, забросив ногу на ногу, прижался лбом к бежевому телу стены, где рядом располагалась сквозная вентиляция. Помнилось, когда-то строители предостерегали, что такая архитектура очень нарушает звукоизоляцию. Лев знал, а посему настоял на невыгодой планировке. Теперь он благодарил свою прозорливость. Подобное ухищрение отсутствовало только в нескольких местах: правом крыле его собственного корпоративного замка, кабинете сисадмина и подсобной.       Но вот — стук в дверь. Лев слышал, как Елена резко закрыла папку.       — Входите, — по-начальнически повелительно проговорила она. Богданов щурился, прикусив до боли кожу на указательном пальце.       — Добрый день… — произошла какая-то заминка. Слышно было, как дверь за Антоном закрылась и он прошел внутрь, затем — еще посторонний шорох. — Это вам. Только не смотрите на меня так, просто… Просто хотел извиниться. Я думал, надо или нет… Понял, что не могу так.       Лев закатил глаза, сбивая щелчком с черных брюк на колене пылинки. Елена звучала смущенной, подарок приняла — зашуршали пакеты, обертки.       — Да не стоило, Антон. Спасибо большое, но… Я понимаю, из-за чего и что произошло. Мы поговорили… (Богданов погладил вторую щеку, разбитую уже не Антоном.) И я хочу принести свои самые глубокие извинения. Получается, я сама вела тебя туда… Я же понимала, что там происходит что-то неладное, но позволяла этому происходить. Прости меня, — голос Богдановой дрогнул. В нем слышались слезы, а Лев не мог поверить своим ушам. — Я думаю, тебе стоит увольняться и уходить. Я не знаю, что будет дальше без тебя, но… Мы выплатим тебе от компании со своей стороны огромную компенсацию за моральный ущерб. Мне очень стыдно, я понимаю, что это выглядит, как откуп, но это все, что я могу тебе дать. Лев… Он человек своеобразный.       «Ну да, выстави меня больным. Легче всего же заставить пацана поверить, что я поехал умом, твою ж мать», — Лев заглушал свои громкие мысли, прижимая ладонь ко рту, чтобы не выругаться. Казалось, что и их от отчаяния могут услышать.       Антон с ответом не спешил. В опустившемся на соседний кабинет молчании читалось, что к такому развитию событий Горячев не готовился. Сложно было сказать, что происходило у него в голове. Но наверняка это что-то до сих пор давалось ему нелегко.       — Елена. Если бы я захотел компенсацию за моральный ущерб, я бы ее потребовал, — глухо ответил он. Снова сделал паузу. Похоже, это оказалась единственная мысль, в которой Антон был уверен — подбирать слова дальше ему давалось сложнее. — Но мне… В общем я ждал, что требовать чего-то будут от меня. С учетом того, что я, вероятно, сорвал вам рабочий процесс на неделю и за все это время не получил никаких угроз… Короче, давайте остановимся на том, что мы просто забудем о произошедшем. У меня еще месяц контракта. Если вы не собираетесь от меня избавиться, я хочу закончить свою работу и не вынуждать вас передавать ее на ходу кому-то другому. К тому же я не люблю делиться достижениями.       Елена замолчала. Замолчал и Лев, и даже мысли в голове осели от шока.       — Хочешь… остаться? После этого? Это очень благородно, Антон… — Богданова шмыгала носом. И правда, плакала. — Учитывая еще и то, какой я, наверное, кажусь дурой… Теперь, возвращаясь к тому, что там было, что ты мне говорил… Господи, я правда думала о психологической терапии. У Льва даже диплом есть, — она осеклась, скорее всего, не желая лишний раз произносить при Антоне имя обидчика. — Психологический… Ладно, это твое решение. Но ты понимаешь, что вы будете сталкиваться в рабочем процессе? И в коридорах? Он тебя больше не тронет, правда. И я позабочусь о том, чтобы минимизировать ваше общение, но все равно есть такая вероятность.       «Наивный. Или благородный… Или ему что-то здесь нужно? Тебе предлагают деньги и свалить без работы, а ты желаешь остаться с чудаком на букву „м“, который тебя несколько месяцев почти насиловал?» — думал Лев. В такие удачные совпадения он совсем не верил, видеть в Антоне врага сердце отчаянно противилось, а вот мозг упорно зудел одной простой мыслью: «Вот будет весело, если я выебал двойного агента… Круче Джеймса Бонда буду».       Послышался резкий выдох — похоже, смешок. Антон заговорил и интонации его смягчились. Видно, он хотел успокоить Елену, хотя напряженный осадок в голосе слышался все так же.       — Мне все равно. Будем пересекаться. Знаешь, мне кажется, в моем положении последнее, из-за чего можно продолжать переживать — это что он будет на меня смотреть… — И снова — пауза. Послышался нервный скрип кожаного сиденья. — Да и не знаю, что испытывает он в этой ситуации… Я бы, наверное, боялся отрывать глаза от пола при встрече. На его месте. Если у него есть совесть… В любом случае это то, что произошло между нами двумя. А работа — это работа. Ты с самого начала одна меня курировала. Думаю, я справлюсь с процессом.       — Хорошо, Антон. Это твой выбор, твоя воля. Я надеюсь, что я не пожалею, давая тебе на это зеленый свет… Если что — иди сразу ко мне. Вместе мы решим. И если Лев… Если он будет тебе мешать — говори мне, ладно?       Тишиной отзвучал кивок. На этом тема была закрыта, а предметом разговора стал рабочий процесс. Работа — проверенное средство от боли, одиночества, апатии. Горячев спустя почти неделю молчания ухитрился даже принести выполненные планы и документы. Готовился, значит, то ли вернуться, то ли вынужденно уйти — но хоть без неустойки. И сквозило в его стараниях то ли сожаление, то ли непостижимый прагматизм, то ли еще что-то, о чем с ходу сложно было догадаться… Они с Еленой выпили чаю. Обсудили задачи на грядущий месяц. Антон пообещал, что приведет Алену. Потом стал собираться.       — А… — остановился он уже у выхода и прихлопнул дверь, которую едва успел открыть. Очень долго собирался с мыслями, а затем спросил: — Он — как?       За этими двумя словами наверняка пряталась жестикуляция, уточняющая, что речь идет о последствиях драки. У Льва сердце пропустило удар и внутри потеплело до того, что под пальцами сразу вспомнилось живое гибкое тело.       — Нос сломал, — вздохнула Елена. — И ушиб. Ходит теперь синий-синий, рассказывает всем, что навернулся с лестницы и прямо мордой в пол. Но наши сплетницы этому не особенно-то верят, конечно…       — Я не хотел, — честно признался Антон. — Понимаю, как это звучит… Но мне жаль. Я мог просто послать его на хер, но… Я плохо помню тот день. Последнее помню, как был связан. А потом — уже как мы сидели с тобой. Поэтому мне тоже стыдно… Силой решают вопросы только подонки…       «Ну все, Антон. Ты сделал свой выбор», — ухмылялся Лев. Горячев переживал за него. Может, было что-то большее в причинах, чтобы остаться здесь. Богданову хотелось верить, что Антоном двигали интерес, любопытство и авантюрность, свойственные молодости. А это уже значило, что не все потеряно. Лев пообещал себе подождать еще немного, посмотреть на то, как Горячев будет реагировать на их случайные встречи. А после — и это он себе тоже пообещал — Богданов пойдет в атаку.       Тем временем Елена нашла силы ответить:       — Ему полезна взбучка. Я вот его побить не могу качественно, хоть ты смог. Не переживай. Льву все как с гуся вода.

28.03-2.04. Взгляды

      Неделя обещала быть интересной. Но впервые за долгие годы ядро этого интереса состояло не в работе или своеобразном хобби, а в Антоне. Богданова не больше занимали договора и финансовые схемы, личности партнеров заставляли зевать, на совещании по теме новой линейки косметики он отвлекался и перечитывал переписку с Горячевым, подмечая для себя новые детали, раздражал Елену постоянной отстраненностью. Только теперь сестра не предъявляла претензии лично, не кричала, не била кулаком по столу, а писала официальные заявления-предупреждения с печатью и подписью. Что-то вроде: «Уважаемый Лев Денисович, на собрании 28.03 вы не выполнили следующие пункты». До двадцатых в линейке нумерации Богданов даже не дочитывал — это было бесполезно, да он и сам все знал.       Молодое поколение, к которому Богданов себя уже не относил, было похоже на сборище эксгибиционистов с синдромом гиперопеки. Только теперь в роли мамки-гусыни выступал интернет. Множество анонимных извращенцев обожали выворачивать жизни наизнанку, вывешивать все грязные портки напоказ, взбираться на самую высокую горку и махать ими до ломоты в руках, пока кто-нибудь не заметит неоцененную звездочку на небосводе грязной лужи. Мол, смотрите-ка на меня, куда я залез и что умею. Антон не был исключением в том, насколько информация о нем оказалась доступной (хоть и оправданно в целях саморекламы для работы) — Лев просто проверил ник в телеге. Так Богданов нашел «ВКонтакте». Вся информация о Горячеве аккуратно, дозированно и по полочкам лежала на его личной страничке. Даже стараться не стоило.       В доступе у Антона была и работа (паблик PR-агентства, причем весьма облагороженный), и друзья (что неудивительно, ведь каждый из них так или иначе должен был находиться близко к своей аудитории), и увлечения (где еще собрать сообщества по теме своих хобби?), и информативная новостная лента. По странице Горячева вообще хорошо было видно, какой он пиарщик — Лев не удивился бы, если бы узнал, что тот публикует заказуху на своих аккаунтах. В среду — собрался идти на открытый лекторий по истории Серебряного века. В пятницу — выложил информацию о каком-то концерте, на который сам не мог пойти, но очень рекомендовал другим. Сходил куда-то поесть — написал о месте. Посмотрел фильм — посоветовал или откритиковал.       Инстаграм пестрел фотографиями. Горячев любил снимать — особенно еду и городские виды. Антон много ездил по области на мотоцикле — показывал знакомые пейзажи. Среди последних фото был и Пушкин, и даже спрятанный за соседним домом коттедж Nature’s Touch, не выданный ничем как место работы — зато представленный с необычайной поэтической изобразительностью. Но цеплялся взгляд, конечно, не за красивые закаты — привлекательные, но привычные, — а за снимки и видео с самим Горячевым, который, помимо прочего, совсем не стеснялся оголяться на камеру. Камера его любила. Обнаженный развитый торс — говорящий сам за себя результат спортивных упражнений. Загорелая даже в холодное время года кожа — чудесное проявление генетики, пропущенной сквозь любовь к водным играм и солнечным ваннам. Но больше всего Льва удивила скромно помещенная между яичницей и декорациями в «Бермуде» карусель снимков явно с рекламной фотосессии нижнего белья — судя по комментарию, трехлетней давности, когда Горячев и сам успел поработать моделью.       «А где фото в джоках?» — спрашивал его Влад под постом. Антон кокетливо отвечал: «НЕ НАПОМИНАЙ =))))».       Впрочем, Горячев почти на каждом снимке так шаловливо стягивал с себя трусы, так бесстыдно-соблазнительно выгибался, что большего и не надо было. А вместе с ювелирной работой фотографа, подчеркнувшего каждый волосок на животе, каждую черточку и точечку в рисунке кожи, тот Антон из прошлого и теперь представал перед Богдановым как живой. Лев мечтательно вздохнул, улыбнулся экрану телефона, отметив про себя, что Горячев-то горячий… «Ну и я ничего, — успокаивал себя Богданов. — Ну постарше немного, да, так это же только лучше. И вкус у меня хороший, все дело в этом».       Что примечательно, в двух главных соцсетях Богданов не нашел никаких следов активного общения Антона с девушками, никаких фото с бывшими (кроме Алены — и то не дальше невинных поцелуев в щечку) и никаких групп со знакомствами. На публике Горячев был стерильно приличным, — если отмести тонны репостов с сексистскими шутками в твиттере, — и совершенно закрытым для романтических знакомств. Возможно, он настолько ценил свое личное пространство. Но в это верилось с трудом при виде идиотских домашних инсталляций из грязных носков на вешалках — а именно такого содержания были последние сторис, в которых под бойкую танцевальную музыку Антон с Владом представляли «Первую Питерскую квартирную выставку наивного искусства, посвященную расставанию с циничными бабами». Богданов улыбался и этому, про себя отмечая: «Как дети». С другой стороны, от пергидрольно белобрысого парня в странной одежде и его лучшего друга ничего иного Лев не ожидал.       Исследование пришлось приостановить на время приезда важных китайских партнеров. В холодном электронном письме Елена сообщила, что оторвет Богданову «все, что их отличает», а потому Льву пришлось собраться и отправиться на работу во всеоружии и всевнимании. Среда — середина недели, а мозг истерично отказывался наполняться прагматичными мыслями. Зато исправно работал улей, и все Богдановские пчелки ползали по углам резиденции, тихо-тихо перебегали из кабинета в кабинет, чтобы не потревожить делегацию важных гостей, занявших холл. Переводчик скалился и кивал, как китайский болванчик, в тон круглолицым партнерам. Лев скучающе уставился в одну точку на лбу мужчины в летах, слушая странную речевую пародию на язык, что был больше похож на говор персонажей из компьютерной игры.       — Они говорят, — тянул улыбку переводчик, наклоняясь к Богдановым, — что они не будут транспортировать сырье на наших условиях. Их вообще не интересует экспорт в Россию сырья, только готовой продукции — или вторичное производство.       — Себя же они экспортировали, — злилась Елена. А Лев вдруг осознал, что в его росте поместилось бы два с половиной китайца. А в сестре — всего два с одной головой. Ну, может, еще плечи — но это последнее слово. Переводчик, судя по росту, был замаскированным жителем Восточной Азии. И тут тычок в бок острым локтем отрезвил Льва.       — Скажите, что тогда они зря приехали и потратили кучу денег на сделку, к которой не были готовы. Пускай говорят сразу, чего хотят, и не тянут кота за яйца.       Переводчик залопотал что-то на непонятном языке под яростное шипение Елены: «Только не про кота!»       В стороне раздалось приглушенное хихиканье. Повернувшись, Лев заметил у стены, за раскидистой пальмой, Настю, которая, казалось, была настолько бесстрашна, что весело обсуждала с кем-то дела начальства в непосредственной близости от директора, заместителя и официальных гостей — несомненно, не позаботившись о костюме. Заметь это Елена (но она слишком нервничала из-за нескладных переговоров и даже не смотрела по сторонам) — получился бы небольшой ядерный взрыв. Однако Богданов был единственным свидетелем шалостей самых неординарных своих сотрудников, и Настя, жестом показав ему «о’кей», с пониманием сдвинулась за пышную высокую зелень. Только тут стало понятно, с кем именно она говорила… Между зеленых остроконечных полос, на которые делились пальмовые листья, блестел прямой, прошивающий насквозь взгляд темно-серых глаз. Горячев. Он не отвернулся и не ушел глубже за укрытие, заметив встречное внимание. Только смотрел, смотрел, смотрел — тяжело, пронзительно и испытующе, даже почти не мигая. Лев глубоко вдохнул и медленно выдыхал, пока ощущение страха и болезненной уязвленности не прошло. У Богданова ведь все еще было разбито лицо, хотя ради встречи сестра измазала его тональным кремом с ног до головы. Казалось, теперь ссадины болели только сильнее. И сердце ныло. Но что делать? Отвести глаза? Льву виделось это почти слабостью. Смотреть до упора и переглядеть наглеца? Тогда он отвлекся бы слишком надолго и мог упустить все детали сделки. Богданов решил натянуть улыбку — ему казалось, что приветливую — и подмигнуть Антону. Сердце забилось быстрее, истерично метались в голове мысли о том, что он все окончательно испортил еще раз. Горячев недоумевающе выгнул бровь. Тут же, резко отвернувшись, он что-то быстро сказал Насте и зашагал прочь.       — Лев. Лев! Лев, серьезно, если ты продолжишь в том же духе, я буду с тобой разговаривать с помощью асфальтоукладчика! — шептала Елена.       — Это тоже передать? — спрашивал переводчик. Богданов поверженно вздыхал.       — Нет!       Дальше дни целиком складывались из случайных пойманных взглядов. Больше из этого времени Лев ничего не помнил, не мог удержать в голове бесполезной рабочей суеты. В кабинете он тупо смотрел в двери, ожидая, что Горячев в них войдет. В холле — ловил взгляд прохожих коллег, чтобы наткнуться случайно на Антона. В конце рабочего дня долго стоял в курилке, обсуждая с охраной качество обслуживания их фирмы, но на деле — ждал… Это начинало становиться самоцелью, болезненным наваждением, бесконечной недостижимой мечтой. Лев перестал проявлять к Антону знаки внимания, перестал здороваться и улыбаться ему, однако не перестал грезить, как случайно столкнется с серым взглядом глаз, которые теперь хоть и не были сокрыты повязкой и которые не нужно было представлять, фантазируя наедине с собой, но все еще смотрели до безумия предвзято. Вот они — красивые, живые и бесконечно холодные только по отношению к Богданову. Это убивало, но Лев был сильнее собственных чувств и сомнений.       Вместе с тем как у Богданова появилась заноза в сердце, она стала изменять не только его мироощущение. Все вокруг преображалось. Поползли сплетни, жаркие обсуждения, даже ставки. «Гляньте-ка, опять Лев тут. Что, работать начал? — извивалась от остроты собственного яда Тоня. — А то постоянно тут торчит, глаза мозолит». Возразить Льву было нечего, ведь он действительно просто мозолил глаза. Работать-то работал, получал от Елены в три раза больше обычного, внезапно наладил отношения с подчиненными, похорошел, принарядился. «Начальнику кто-то лицо начистил, а он вдруг больше на человека стал похож, — шептали по углам. — А наша священная корова, Антон-то, больше ни слова о нем!» Все менялось. А Лев не хотел отслеживать этих перемен, только ждал, как наркоман дозы, прекрасного и такого серьезного взгляда. В голове да на языке крутились тысячи вариантов извинений, признаний, мольб. Отяжелела на сердце недосказанность, но Лев все искал знака от Антона. Ему бы хватило одного движения, полунамека, полутона, что Горячев не ненавидит. Что есть еще шанс. И Богданов сорвался бы покорять новую вершину. Это он умел лучше многих.       Пятница наступила незаметно. В последний день марта мало кому хотелось работать, поэтому, чтобы не видеть безобразников-подчиненных, Лев с Еленой провели весь день в ее кабинете. В основном за договорами и в бесконечном морозном молчании, но Богданова немного потеплела за неделю. Или просто выорала все, что могла — кто разберет этих сильных женщин. Особенно сестер.       — На этой неделе хорошо поработали, — начала Богданова. — И ты молодец, когда голова не забита всякой ерундой твоей.       — Угу, — Лев перелистнул документ. В воздухе витали запахи свежих чернил, гремел принтер, скрипели о бумагу ручки и иногда громыхала печать. В открытое окно дул относительно теплый ветерок, разбиваясь о спину Богданова.       — У меня эти твои сотрудники, конечно… Уже в печенках сидят. Знаешь, что учудила эта ваша Настя? Несносная же особа! Кричу, значит, на нее во вторник на тему того, что она ходит в странной обуви. Говорю ей одеться нормально. А то что, говорю, в следующий раз в тапках придешь? И что ты думаешь?       — Пришла?       — Да! Это нормально вообще? Ничего не слышит, все по-своему делает, — жаловалась Елена, прерываясь только тогда, когда хлопала печать. Так могло бы продолжаться и дальше, если бы не сила, которая уже давно нарушала весь привычный порядок вещей.       После исполнительного стука в кабинет ввалился Горячев — очень запыхавшийся, растрепанный, спешащий. Буквально в два шага он оказался у стола Елены, даже не заметив Льва, и с хлопком победоносно обрушил ей на стол какой-то пакет.       — Все… Еле успел, — выдохнул он. — Надеюсь, ничего не помял. У меня, как назло, бензин кончился, там еще стоять пришлось, перекрестки ебуч… конченые в смысле. Но они все договоры подписали — и вот все тут.       — Ты мой герой, Горячев! — обрадовалась сестра, хлопнув в ладоши. — Какой ты молодец! Бензин восполним.       А Лев сидел, напряженно опустив глаза в стопку документов. Вот, казалось бы, лучшая возможность. Но он так устал терпеть теплое отношение к Елене и обратное — хоть и заслуженное — к себе, что под конец недели не осталось сил. Богданов снова так погрузился в мысли, что не сразу понял, как разговоры в кабинете стихли, а заменило их долгое выжидающее молчание. Оказалось, Антон обернулся — и взор его тотчас же осел на лице Богданова. А Елена… Елена молчала, испугавшись, что невольно свела на одной территории людей, которые больше не должны были встречаться. Лев поднял глаза и уперся в Горячева. Просто смотрел и ждал. Ведь он со своей стороны уже делал первый шаг.       — Здравствуйте, Лев Денисович, — отчеканил Горячев и вздернул подбородок. А затем его внимание снова целиком вернулось к Елене. Они продолжили. Как ни в чем не бывало продолжили, если бы только не предупредительные переглядки сестры: «Не наделай лишнего». Лев и не наделал бы, ибо оцепенел и только коротко кивнул в ответ. Он ругал себя, ругал за почти мальчишеское поведение, за смятение, за такую глупую реакцию и за радость, которую испытал от одного короткого акта внимания. Но вот Антон ушел, а Елена остро смотрела на Богданова и барабанила пальцами по предплечью.       — И что это за взгляд был?       — Какой? — беззаботно ответил Богданов, вдруг перепутав стопки с готовыми документами и свежими.       — Ну вот этот вот, только что. Щенячий такой.       — Не понимаю, о чем ты.       — Лев… Мы с тобой договаривались. Чтобы я не видела, что ты на него даже смотрел, ясно?       — Ой, нужен он мне, — фыркнул Лев, отмахиваясь от назойливого внимания сестры. — Он со мной поздоровался, мне что надо было, отвернуться? Со столом здороваться?       — Не трогать и не смотреть, — пригрозила Елена пальцем. — Он еще зеленый совсем, а ты его такому стрессу подверг.       — Я не трогаю и не смотрю. Вообще. Мне неинтересно, — раздраженно вздыхал Лев. Елена удовлетворилась таким ответом и продолжила работу, с упоением рассказывая о Насте. А Богданов себя успокаивал: «Ну, я не буду трогать или смотреть, я буду ему писать… Этого никто не запрещал же, верно?»       Когда Лев наконец смог остаться наедине с собой, за окном уже расцветало субботнее утро. Он слышал заливистые птичьи трели, немного раздражающий скрип качели во дворе, ругань и смех, лай собак. В хорошую погоду люди стремились на улицу, чтобы продышаться, отряхнуться от будничной пыли, но только не Богданов. Лишь разлепив глаза, он сразу полез смотреть, чем занимается Антон. И увидел то, чего не хотел бы увидеть после столь обнадеживающего приветствия в пятницу. Горячев сообщил на своей странице, что вечер весело провел в «Бермуде», а на выходные намеревается уехать в неизвестном направлении. Лев выключил экран, безвольно уронил телефон и руки себе на живот. «Значит, развлекается, — зудело в голове. — Даже не скучает. Даже не думает… Наверное, я для него действительно извращенец-пидорас? Не больше?» На грудь словно положили тяжелый камень, и Лев все никак не мог с ним вздохнуть во все легкие. Ревность прошила неаккуратными стежками живую плоть манерой закостенелого маньяка, который решил прикрепить сердце к позвоночнику. Но Лев же смотрел на него, а Горячев не отводил взгляда. И зачем здоровался, зачем цеплял живую еще рану? Из вежливости? Вот так взять и проткнуть своим вниманием человека, что бабочку булавкой — коллекционеру, из вежливости?       — Лучше бы пришел и делал вид, что меня нет. Пакостник…       В смятении и под гнетом выбора Лев провел до обеда. Открыл телеграм, чтобы проверить, не удалил ли его Антон. Не удалил. Странно. Горячев делал множество совершенно нелогичных поступков, которые Богданов никак не мог трактовать для себя однозначно плохо или однозначно хорошо. Вроде, жестоко обошелся со Львом, но то и дело опрокидывал с легкой руки крошки надежды на пол. Или Богданов просто хотел в это верить? Видел то, чего нет, как Антон в нем видел женщину?       Взгляд невольно упал на томик стихов, который подарил Горячев, а рядом с ним — на фотографию нестандартного формата. Она была согнута пополам, отчего и стояла на полке самостоятельно, без рамки. Светлое пятно памяти на черной мебели, где Лев моложе на семь лет стоит и улыбается вовсю. Стоит один, счастливый, в дурной цветастой футболке с принтом какой-то идиотской группы, ведром сладкого попкорна и чистой кожей на шее, щурится на солнце. Таким счастливым спустя эти семь лет он был только однажды, когда в его жизни появился Горячев. Когда будни вдруг перестали быть пресными, когда каждый день был наполнен страстным стремлением куда-то, к чему-то, зачем-то. Деньги, как ни удивительно, такого не давали. Статус — тоже. И даже странное увлечение Льва приносило лишь страх и паранойю. Работа и деньги — это вообще не про жизнь, это только средство к существованию. Бездушное и холодное, как внутренности дохлой рыбы, свиные кишки, коровья печень. Жить ты без этого не можешь, но этим жить — невыносимо. Лев жил. Слишком долго.       Решился Богданов только вечером. Решился крепко, уверенно, начал печатать. И через час, ровно в девять, отправил первое свое сообщение:       «Антон. Ты так меня и не выслушал, а я должен перед тобой объясниться. Обязан. Я не могу выбросить тебя из головы так просто, и даже если ты уже смог это сделать, мне все равно хотелось бы поговорить. Наверное, если бы я услышал такое лично, в здравом холодном уме, мне бы было легче поверить. Я правда прошу меня простить, я бесконечно перед тобой виноват — я знаю. Я знаю и то, что для тебя оказалось болезненным все это… Я далеко зашел с тобой. Так далеко, что не справился с управлением, хотя был уверен в себе. Меня к тебя тянуло и тянет непреодолимой силой. Все начиналось как игра. Ко мне часто приходили люди со своими фантазиями, просто реализовать больное прошлое, непрошенное настоящее, что угодно. Я не понимал, что в твоем случае это не было фантазиями! Что ты видел человека, искал человека. А когда понял, не смог отказаться, ведь иначе ты бы отказался от меня… Я прекрасно понимаю, как отвратительно это звучит. Но все это, весь этот обман не потому, что я урод моральный. (Или поэтому, я уже не знаю.) Просто мне очень сложно строить отношения, у меня тяжелый груз за спиной, о котором я мог бы, если бы ты согласился, тебе рассказать. Мне было невероятно сложно тебе признаться, когда между нами начала возникать симпатия. Ибо ты же повернут на женщинах… Ну как ты себе это представлял? Ты мог подорвать мою репутацию, мог нанести вред компании, себе, моим людям, своим людям, мог что угодно, Антон. Я сам понаставил перегородок и сам в них же запутался. Прости меня. Я ошибся. Я измучен, но без тебя совсем не могу. Хоть бей меня, хоть режь».       Сообщение оказалось прочитанным не сразу. Только в два часа ночи — после того как в инстаграме засветились несколько фото откуда-то с озера, с базы отдыха с этими деревянными домиками, маленьким причалом, большим костром, — Антон появился в сети. И не пробыл там долго. Ровно столько, чтобы можно было прочитать все и уйти. Через час после Богданов отчаялся. Выпил успокоительного столько, чтобы можно было уснуть крепко и без снов. Лев не врал Горячеву; он начинал терять равновесие.       Утро Богданова, однако, началось раньше, чем сработал будильник. Телефон коротко завибрировал возле подушки. И на экране — уведомление:       «Я умею отличать хорошее от плохого…»       Лев громко сглотнул, приготовился к самому худшему, протер рукой глаза, чтобы лучше видеть, и открыл сообщение.       «Я умею отличать хорошее от плохого. И остался, чтобы закончить здесь все дела, потому что хорошего было больше.       Не знаю, насколько ты это понимаешь, но я тебе доверял. Свое тело, свои мысли, свои чувства. Даже свою дружбу я тебе доверил. И для меня очень много значило это. Я очень благодарен до сих пор, конечно, не пойми меня неправильно.       Но на прошлой неделе, поверь, я блядски боялся, что первым делом пинок прилетит по Лехе. Типа — „я тебя породил, я тебя и убью“, знаешь? Потому что до этого я ДОВЕРЯЛ. ЦЕЛИКОМ. Я, блядь, самых близких людей подвязал на тебя, чмо тупое. Я, конечно, не ты.       А еще я тебе всегда говорил целиком всю правду. В том числе о том, что готов на все. Как ты думаешь, как сильно я должен был тебе доверять и хотеть тебя, когда готовился сидеть с вибратором в жопе перед руководством и хер пойми кем еще? Ну точно сильнее тебя.       Я, к слову, записал на диктофон весь тот пиздец. И не то что не передал его никому на пару с контрактом, на пару с данными, что никому ты не сдаешь никакое помещение и не занимаешься никакой психологической помощью официально… Даже сам не слушал. И я клянусь, что удалю запись следом за этой перепиской, как только закончится трудовой контракт. Пока так, чисто для подстраховки. Потому что без понятия пока, как вести диалог с человеком, который не знает, где заканчиваются границы его „я“, чтобы так врать и менять свои решения.       Рад, что тебе хватило духу написать. И зла держать не буду, и даже буду спать спокойно. Знать о тебе я ничего больше не хочу. И мне жаль, скажу тебе лично. Опять же, чисто из-за того, что, вроде как, хорошего было много, а хуйня, хоть и глобальная, но только одна. Ну я сам виноват.       Ну и, кстати, это поразительно, но, оказывается, с мужиком мне понравилось… Так уж вышло. Так что проблема, видимо, не в этом. Но говорить я больше не хочу. Мне больше ничего от тебя не нужно».       Лев выдохнул только тогда, когда все прочитал несколько раз. И воодушевился. Из написанного Богданов понял, что на него действительно глубоко обижены — это первое и самое искреннее, что читалось в сообщении Антона. Тут последний был справедлив. Второе — время ограничено. Как только закончится трудовой контракт, Антон намеревался убежать. И если бы он хотел, чтобы Лев его не трогал — так виделась ему эта ситуация — и не мучил, не стал бы сообщать границы сроков. «У меня есть еще месяц», — восторженная мысль подняла с кровати, Богданов вскочил на ноги. Третье — Антон его ненавидел. Но черное и вязкое осознание меркло перед «с мужиком мне понравилось». Богданов так жалел сейчас, что все вышло столь резко и отвратительно, приобрело оттенок аморальности. Возможно, осмелей он, решись пораньше на смертельный шаг без давления сестры, без порицания — получилось бы гораздо мягче, правильнее. Лев только сейчас искренне понимал, насколько был жесток с людьми и как мог ранить, как глупо и безбожно поступал с чужими чувствами. И это касалось не только Антона, а вообще всех.       — Ты ж мой хороший, зачем ты мне объясняешь, в чем я неправ, если не хочешь, чтобы я исправился? — напевал Лев, выключив телефон. Он преисполнился надежды и веры в собственные силы. Следующее сообщение Антон получит тогда, когда Лев будет стоять под его окнами. — Я не так плох. Я поступлю правильно.