Слепое пятно

Та же ночь. Легкость

      — Жаль, Леха тебя не отпустит. Ты ему тут тоже понравился. Но учти, я уже жду тебя. Ненавижу ждать. Так что будь вовремя… — нашептал Антон на ухо, когда Лев отпускал его домой, в последний раз проводя ладонью по спине. В конце вечера Горячев выпил еще только порцию коктейля, но выглядел совсем одурело — вспоминались все те моменты, когда он исписывался сообщениями «хозяйке». Работа, которая ждала Богданова на остаток ночи, была действительно непыльной, а потому пустующую голову быстро забили мысли, где все чаще мелькал Антон. Какой ветреной оказалась печаль! Лев ожидал, что будет горевать, оплакивать прошлое, но в нос било благоухание новой жизни: после танца и открытых чувств ничего плохого не случилось, Валентин получил свое и оставил тиранию, из-за желания новых свершений немного потряхивало, шаги пружинили от жажды жить. Странное осознание собственной бедности оказалось лучшим щитом от практичного мерзавца.       Богданов вышел из «Бермуды» в четыре утра. Солнце выглядывало из-за крыш, лениво карабкаясь по домам и подрумянивая небо. «Крузак» поблескивал от осевшей на глянцевые черные бока росы, — казалось, вот-вот фыркнет да отряхнется. Романтика ночной жизни затухала, уступая новому рассвету.       Лев тихо открыл дверь в квартиру, боясь спугнуть сон Горячева; аккуратно положил ключи на тумбу и крадучись прошел в душ, чтобы смыть остатки ночи с кожи. В маленькой ванной, где Богданов умудрился поронять все что можно, совершенно не в силах привыкнуть к размерам помещения, он расстегнул рубашку графитового цвета, принялся за кожаный ремень — остатки былой роскоши. Но прежде чем Лев успел раздеться до конца, он услышал мягкие, чуть лениво шаркающие шаги в коридоре за спиной. А потом дверь, которую по счастливой во многих ситуациях случайности нельзя было запереть, медленно и тихо, но совершенно бесцеремонно открылась.       — Решил мимо меня пройти? Даже без доброго утра? Забыв о том, что я жду? — Антон улыбался, потирая глаз. Он выглядел растрепанным и разморенным, но не сонным. Почти всю его леность как рукой сняло уже через мгновение, когда цепкий взгляд ощупал обнаженный торс Льва. Недолго думая, Горячев подступил ближе и закрыл за собой, сократив свободное пространство вдвое. Он на миг прижался — такой же нагой по пояс, только в мягких хлопковых спортивных брюках, — чтобы подарить короткий поцелуй. — А ведь я правда ждал… Вот, встретить. Позаботиться после ночной смены. Что там еще делают…       — Я думал, ты не дуришь и спишь уже, — улыбнулся Лев. Приближение Антона не сбило его планов, он продолжил расстегивать брюки. — Но если нет, то пойдешь со мной мыться. Хочу сполоснуться после работы. Пойдешь? — Богданов хитро улыбнулся. Его повадки — холеные и по-своему барские — начали помалу возвращаться, пережитый стресс отступал, потому взгляд стал цепким и совсем немного восторженным.       — А я уже чистый, — в доказательство Горячев зачесал пятерней еще действительно чуть влажные волосы. — Просто хочу побыть здесь, с тобой. Соскучился. Разрешишь?       — Ну… Ладно, хотя это первый такой мой опыт, — усмехнулся Лев, а вместе с ним и молния брюк хихикнула, собачкой скользнув вниз.       — У тебя слишком много первых опытов этой ночью, — заметил Горячев.       — Да вот… Правда слишком много. — Богданов вызывающе глянул на Антона. — И что, ты будешь просто смотреть? Ты извращенец!       — Ничего, вот зато почувствуешь себя на моем месте. Когда ты сам подглядываешь…       Наконец обнаженный, Лев шагнул в ванную, включил душ. Теплые струи воды врезались в уставшие плечи, скатываясь ручейками вниз. Богданов намылил мочалку, взбил, растер руки, грудь и шею. Антон, который уселся прямо на пол по-турецки, подперев спиной дверной косяк, понемногу нагонял утраченные часы в расспросах о том, как все прошло в «Бермуде». Лев отвечал; но в какой-то момент нужда поддерживать разговор пропала у обоих. Горячев все больше молчаливо смотрел, и, оборачиваясь, Богданов ловил его взгляд на своей пояснице, бедрах, руках… Легким волнением оседало ненавязчивое внимание.       — А я мог бы часами смотреть, — разулыбался Горячев, поднявшись. Он было потянулся к полотенцу для Богданова, что успел выбраться из ванной, но быстро остановил себя с тихим бормотанием. Круто развернувшись, Антон взял с полки под зеркалом новенький флакон масла, подаренный Вовиным. Щелкнула крышечка. — Теперь же это нужно делать? Попробуешь его?       Горячев выглядел решительно. Правда, в ту же минуту Лев понял, что сегодня тот лукавит насчет «часов» — легкий вуайеризм Антона за короткое время вскрыл два обстоятельства: под брюками у него не было белья, а в паху выпирающим комом раскрылось томление. Пока еще не сильно. Но Богданов не дал бы Горячеву больше минуты.       — Да, попробую. Давай, — улыбнулся Лев, издевательски не подавая виду в своей заинтересованности Антоновым положением. — Набирай и мажь. Лицо не надо, его я чем-нибудь другим. — Богданов в нетерпении отнял у Горячева флакон, собрав чужую ладонь ковшом и налив пару капель масла. Влажной коже не нужно было много. Лев продолжил, сделав голос вдруг бархатным: — Шея. И вниз.       Антон быстро растер масло в руках и повернул Богданова к себе спиной. Он усердно посапывал, сперва бережно оглаживая шею и плечи, чтобы распределить состав, а потом втирая легкими массирующими движениями. Очень быстро от специй ладони Антона и кожа под ними накалились; в ванной запахло пряностями.       — Ты теперь как кофе с корицей, — усмехнулся Антон, ныряя лаской на грудь из-под локтя. — Ароматный и…       Вместо продолжения фразы последовал тяжелый вздох. Горячев прижался теснее, сминая и вычерчивая пальцами контуры пресса, ребра, дуги ключиц. Но так же резко оторвался, — и вот уже Лев видел его перед собой опьяненного, как в «Бермуде», одновременно собранного и расфокусированного. Во время своего любовного ритуала Антон едва ли поднимал взгляд. Он пожирал и наглаживал им тело так же жарко, как это делали руки. Богданов улыбался.       — Я все думал, пока ждал тебя, что будет, если оно попадет… Сюда, — глухо выпалил Антон, когда обе его ладони остановились в самом низу живота, там, где вены и жилы сходились в один тугой узел. Он медленно облизал губы и шумно сглотнул. — Весь извелся, пока размышлял. А потом еще… Тоже думал…       — И как думал? — поинтересовался Богданов, перехватив запястья Горячева и фиксируя их в подвешенном состоянии. Флакончик с маслом остался коротать одиночество на раковине. — Руками? — Лев звучно ухмыльнулся на Антонов заторможенный кивок. Сколько бы времени ни прошло, а Богданов все еще чувствовал себя неудачливым путником, что заплутал в жгучих песках пустыни. И вот, стоя перед источником с чистой серой бездной, он понимал: сколько ни пей из него, никогда не сможешь утолить жажды. Мысли от нее затуманивались, но Богданов говорил четко и вкрадчиво: — Нагреет кожу. Кровь прильет, ощущения обострятся. И, наверное, все станет приятнее.       Еще одна медленная улыбка растянула Богдановские губы, а за ней последовали действия: Лев отпустил Антона, сдернув с него штаны и, когда те безвольно рухнули на пол, встал на ткань одной ногой, чтобы они с Горячевым могли переступить этот незначительный барьер. Богданов надвигался неминуемо, как гроза в летнюю жаркую ночь, как лавина — на вскрикнувшего альпиниста, как кошмар — на труса, и настиг Горячева быстрее, чем тот смог осознать. Сначала его спина мягко встретилась с дверью в ванную, с грохотом отворяя ее, затем всего Горячева Лев неспешно вжал в стену.       — Проверим? — облизал пересохшие губы Богданов, собирая излишки масла со своего тела и бесцеремонно запуская руку в Горячевскую промежность. Пальцы мазнули по стволу члена, но целью были яички. Антон тут же нервно оскалился, закрыв глаза. Задышал часто. Не соврал — видно было, что в ожидании он доводил себя. Лев мог предположить наверняка, что при этом Горячев так и не разрешил себе оргазм: он возбудился стремительно, реагировал ярко, почти болезненно. Крепко держась за плечи Льва, Антон одним полушагом раздвинул бедра и требовательно покачивал ими, отзываясь на гладящие прикосновения. А через полминуты еще одна ухмылка искривила черты лица. Горячев тихо рассмеялся:       — Ух, блядь…       Богданов любил ладонями и пальцами, словно всегда был слеп. Словно на его глазах ранее оседала тяжелая черная повязка, подобная той, под которой он однажды нашел Антона. Именно поэтому Лев теперь тайно обожал смотреть Горячеву в лицо, когда ласкал его, но не сегодня. Сегодня он развернул Антона, прижал щекой к стене и властно придавил собой. Горячев танцевал в руках, извивался ужом, шипя от удовольствия и муки — ведь после пряного масла страстный зуд между бедер стал еще назойливее.       — И что ты делал там своими руками? — шептал Богданов на ухо Горячеву, вжимаясь тому в ягодицы. Собственное средоточие давно обрело уверенное желание, Богданов метил членом в ложбинку между. — Расскажи, — Лев отстранился, а рука прошлась по провалу позвоночника, пальцы осели на ямочках крестца, одарив их массажем. — Как скучал?       — Вот так, сука… — заныл Антон в ответ, взбрыкивая. Руки Горячева были свободны, и он не упустил возможности воспользоваться этим, нырнув одной вниз и сжав себя. Ребра ходуном заходили от облегченных, блаженных вздохов, локоть двигался в том же ритме. Лев ухмыльнулся, но быстро отнял у Горячева любую возможность к самоудовлетворению — заломал руки так, чтобы одной своей держать две Антоновых у него за спиной. Пальцы Горячева крепко обняли давящую сверху ладонь. Он уперся лбом в стену, поджимая одну ногу в муке.       — Хорошо, а теперь не будешь! — хохотнул Богданов.       — Лев! Господи… Ну подрочи… Сам потрогай… Блядь, да ты не представляешь, на хуй, какой это пиздец! — требовал, уговаривал Антон. Богданов знал, какое это ощущение, а потому только тихо смеялся. Горячев попытался вырваться, но на каждое усилие Лев отвечал встречным. Рискнув два раза, Антон понял, что сегодня его по-доброму никто не выпустит, — и сдался. Только бормотать не перестал: — Я же так по твоим рукам скучал… Хочу твои руки, Лев…       Богданов хмыкнул, но мучить Горячева не перестал: все наглаживал бока и спину. Масло на коже Льва давно впиталось, и даже поверхностное жжение поутихло, оставляя место причудливому послевкусию. Собственное желание сформировалось окончательно, тяжелый член ладно ложился и скользил меж Антоновых ягодиц, от каждого медленного толчка выделяя предсемя. Было приятно, дурманило, но не приносило удовлетворения, словно голодному псу дали только понюхать сочного мяса. Львовская ладонь забралась Горячеву на грудь, задевая и терзая меж пальцами сосок.       — Ну так вот они, руки, Антон, — нарочито непонимающим тоном удивлялся Лев. — Или как-то не так?       — Нет… Член… Там хочу руки… — сквозь зубы процедил Антон.       Губы Льва нашли желанные шею и плечи. Богданов целовал и пощипывал зубами кожу, изучая пальцами давно знакомое тело: низ живота и бедренные косточки, ягодицы и иногда мошонку, жестоко обрывая движение руки. Горячев тихо стонал и матерился, шептал что-то бессвязное. Спустя минуты издевательств и бесплодной борьбы он, причудливо мешая злость и соблазн в голосе, выпалил:       — Ладно… Ладно. Хочешь узнать, как я по тебе скучал? М?..       — Хочу.       Лев в повисшей тишине различал резкие выдохи, влажное движение губ — противоборство смущения и безумия, которое вытесняло разум тем быстрее, чем сильнее становилась жажда.       — Этими пальцами, — Горячев шевельнул ими, медленно расслабив, а затем снова крепче сцепив замок на ладони Льва, — я растягивал себя… думая о том, как ты трахнешь меня, когда придешь… Ты же сегодня сбил себе весь режим ночной работой, да, Лев? Я знаю, как напряжено тело, когда перепахал… Как нужно разрядиться… Готовил тебе подарок. А знаешь, как ломает, когда ты не даешь мне всего сразу?.. Нет… Я так ждал… Я тоже хочу расслабиться…       Последние слова Антона сошли на шепот, охрипли в наглой усмешке. Он повернул буйную голову, косясь на Богданова через плечо. Того окатило кипятком, но не выдать своего возбуждения Лев не смог; он ощутил, как скрутило внизу живота, плоть вздрогнула, а мокрое пятно под собственной головкой расплылось пуще прежнего. «Засранец», — зашептал Богданов, отстранившись, и свободной рукой направил член. Антон запрокинул голову, заныл чувственно — как и всегда, остро реагировал на близость и, казалось, воспринимал момент слияния еще до того, как он происходил. Вот только ничего не случилось. Никакого разрешения, никакой вспышки; легкий толчок — и головка соскользнула раз, другой… Горячев только вздрагивал немного да уводил бедра. Ягодицы, маня скульптурным рельефом, были крепко напряжены, а вместе с ними — и вход. Пришла очередь Антона издеваться. Лев чувствовал, как он подпускал, позволял прижаться, ощутить раскрывающееся отверстие — но тут же замыкался, не давая проникнуть даже на дюйм. Богданов почти обиженно фыркнул, разозлился, требовательно дернул Горячева за руки, но это не принесло никакого результата.       — Вот так значит, да? — заворчал Лев, навалившись теснее. В масленой речи четко читались издевательские нотки. — Ну тогда, Антон, извини, у меня есть только одно место. И, поверь мне, ты еще взмолишься, чтобы я отстал, верно?       Лев соскользнул рукой вниз. Его любовь была упрямой. Настолько, что хотелось встряхнуть, сбить всю спесь, забрать, завладеть, выдернуть и кокона противоречий и оставить только чистую эмоцию, только чувство. Богданов был аккуратен: обвивая пальцами член Антона, он почти не задевал головку, быстро и ритмично двигался по стволу. Горячев сразу же обмяк, снова напрягся и снова обмяк, давя смешанные со стонами смешки. Бедра его разъезжались. Решительные ласки для изнывающего тела почти не оставляли возможности ни поймать удовольствие, ни приблизиться к оргазму. Поэтому очень скоро Горячев поменялся в голосе — стал отчаяннее, пронзительнее. Из-за того, что Антон все еще старался сжиматься, он усиливал внутреннее давление — и Лев почувствовал, как тонкая нитка смазки опустилась, прилипнув к пальцам, как запульсировала плоть; Горячев задом терся о Богданова с каждым жадным, отчаянным рывком в погоне за удовольствием. Больше скапливалось его, набухало внутри таза, больше становилось агрессии. Рыча и всхлипывая, Горячев пытался освободиться, хотя бы подчинить себе безжалостную руку, а потом и увильнуть от нее, и уже даже не пряный жар был тому виной, но тщетно.       — Лев… Лев, ну, пожалуйста… Мне больно… — ныл Антон, проседая под собственным весом. Из-за своей похоти Горячев становился мягким и податливым, словно пластилин. Колени его подгибались, дрожали мелко. В последний раз от отчаяния Антон рванул куда-то в сторону и, пойманный, наступил Льву на ногу. Богданов засмеялся, но положение поправил мягким давлением рук.       — Тогда пусти меня, — горячо шептал он Горячеву на ухо, почти бездумно толкаясь Антону в ягодицы. — Давай, мой хороший, расслабься.       Антон никогда не соглашался на словах. Он умел подстрекать, накручивать, умел уже в пылу подстегивать Богданова мало кому свойственным бешенством, но, отдаваясь каждый первый раз, всегда лишь чувственно вздыхал и стискивал зубы — будто не хотел. Лев знал: еще как хотел, страшно, до одури.       Вот только сегодня день был особенный. Он вдруг, собравшись с силами после натужного упрямого молчания, взбрыкнул снова, как оседланный, но не смирившийся мустанг, — врезался спиной Льву в грудь. Пальцы скованных рук дотянулись до ребер, щекотно и будоражаще погладили кожу. Голову Антон запрокинул назад, пока не почуял затылком жаркое дыхание. Наконец по напряжению предплечий Богданов понял, что ладони Горячева сжались в кулаки, — и именно в этот момент, когда сопротивление его достигло пика, с острого языка сорвались всего два полных почти блядской разнузданности слова:       — Вставь мне.       Богданов ощущал себя железом, которое в процессе ковки то обливали ледяной водой, то окунали в терпкий жар плавильни. Истязающая Антонова тело рука медленно отступила, ушла на бок, оставляя за собой на коже красные следы от пальцев и очерчивая напрягающиеся в сопротивлении мышцы.       Лев отстранился, чтобы примериться. Тело требовало быстрого удовлетворения, но Горячев вновь начал увиливать: подступиться к анусу дал, а вот войти просто так не вышло, хотя смазки было уже достаточно, по мнению Льва, чтобы собирать ее в баночку впрок. Натужно сопел Богданов, давя Антона, втискиваясь. От тесноты закружилась голова, кровь резко хлынула вниз, оставив холодеющие губы неметь. «Антон, блядь!» — шипел Лев, когда прошел половину пути. «Засранец…» — любовно шептал, когда вошел полностью. Первые толчки были аккуратными, последующие движения — нервными, влажными и ломаными, но Антон взвыл и заревел навзрыд так, словно его насадили заживо на острый кол. Лев отпустил Горяческие руки, уткнулся тому губами в затылок и подхватил ладонью под живот, немного надавливая. Каждый спазм, внезапное сокращение мышц вело к несдержанной фрикции. Каждая фрикция — к новому спазму.       Богданов собственной плотью чувствовал, как плотные волны удовольствия катятся по струной натянутому телу; малейшее движение заставляло его дрожать — и рождался новый звук. Всего нескольких минут хватило, чтобы Антон начал протяжно мычать и всхлипывать. Еще пары — чтобы он крепко обхватил запястье поддерживающей руки, затем ладонь, а затем и пальцами нажал на пальцы. Еще сильнее оказался спрессован нервный ком, в который толкался членом Лев — еще ярче стоны. Богданов вторил и давил сильнее, чаще. Где-то на полпути бешеной гонки Антон захлебнулся первым — влажную возню секса с ее выверенным ритмом разорвал хриплый крик. Потом были лишь смазанные удары по бедрам, загнанные «Стой!» и до костей пробирающая дрожь, передающаяся от одного другому. Горячев истерично смеялся — и после глубокого сухого оргазма так же истерично приглашал: «Трахай…»       Собственное удовольствие острым винтом вошло поперек тела, и Лев, с глухим рыком еще яростнее накинулся на Горячева, издевательски сократив амплитуду и мелкими толчками вбиваясь в него. Не было личного пространства; оно сгорело в страсти. Теперь Львовская грудь прилипала от пота к чужой спине, живот — к чужой пояснице. Внизу было жарко. Лев чувствовал, как тоже неумолимо приближается к крайней точке, но не мог сконцентрироваться на этом. Потому оргазм и желание излиться мелькали где-то на периферии сознания.       «Ничего не видно», — с досадой пронеслось в голове между импульсами удовольствия, и Лев вдруг оторвал Антона от стены. Пальцы впились в кожу, руки подхватили под грудь и живот. Богданов отстранился, с трудом подавляя желание впиться обратно.       — Пошли, мой хороший, — срывающимся голосом сообщил Лев и толкнул Горячева в комнату. Он держал Антона, боясь падения, но три метра до приготовленной кровати они так и не осилили. Богданов не смог определить, кто запутался в ногах: Горячев, который собой уже совсем не владел, или Лев, который слишком хотел владеть Антоном, а потому не удержался от жаркой похвалы и поцелуев в шею. Они оба пошатнулись, Богданов выронил Горячева из объятий и с трудом поймал после, аккуратно уложив на ковер. Тот лишь смеялся и двигался совершенно беспорядочно, но даже в беспорядке смог привстать на четвереньки. Лев раздвинув Антоновы бедра, навис над ним, вновь фиксируя ноги своими. На этот раз он вошел без приглашения, грубо развернув Горячева на бок и вдавив его лицо в ковер ладонью. Теперь видно было все. Теперь можно было упереться рукой в поясницу, создавая излюбленный прогиб и теснее сдавливая чужой живот своим весом. Теперь содрогание Антона легче ощущалось пальцами и мутным взглядом.       Горячев запел иначе. Под аккомпанемент спешных хлопков он скулил сквозь зубы, вцепившись напряженными руками в ворс ковра… Богданов понимал, что такими темпами они разбудят всех соседей, и попытался закрыть Антону рот ладонью. Упруго пружинили с каждым толчком бедра. Раз за разом Горячев выгибался все сильнее, приподнимаясь на локтях и коленях — чувствовалась не высота, но то, как подбрасывало его навстречу. Они провели какое-то время в диком темпе, — время, в течение которого Антон успел еще раз вывернуться, изломаться крупной мучительной судорогой, кусая Богданова за пальцы. Наконец тот ощутил, что силы заканчиваются и тело находится на своем пределе. Глубокие медленные движения, в которых Лев не без доли издевательства задерживался, тупо упираясь членом Антону в чувствительную точку, подогнали к краю. Еще одно прикосновение к взмокшей горячей коже, еще один Антонов стон — и Богданова покинуло ощущение реальности. Все тело скрутил тугой оргазм, Лев прижался к Горячеву, осознав, как стон ободрал горло и потонул в чужой дрожи.       — Я люблю тебя, — шептал Лев, пока собственное тело опустошалось, а дыхание мешало словам собираться на языке и губах. — Люблю, — повторил он, выскользнув из Антона. Богданов встал на колени, чтобы, излишне резко дернув, перевернуть Горячева на спину. Он услышал, как громко и, наверное, больно ударились локти о пол, но не смог осознать собственное чувство вины и быстро ушел вниз, к бедрам. Припал к обнаженной плоти, липкой от соков и раскрасневшейся от трения о ковер, обвил пальцами ствол члена и невесомо поцеловал головку. Одного этого прикосновения было достаточно, чтобы Антон чувствительно дернулся. Он снова стал рваться, едва вынося нежность после жесткой скачки; словно не мог угадать в своем теле желаний: подняться на руках или откинуться назад, отползти или отдаться. Лев сидел на ногах Горячева, контролируя его свободной рукой, когда минет внезапно углубился; Богданов почувствовал, как головка Антонова члена уперлась в глотку.       — Нет… — выпалил Антон, подлетев на месте. Дыхание его было частым и беспокойным, бедра в одну секунду окаменели… Но тут же они вдруг дернулись вверх: «Да…» — затем волосы Льва крепко стиснул кулак: «Да…» — и надрывный рык заглох в собственной ладони Горячева. Разрядка вышла долгой и до того интенсивной, что, подняв голову, Богданов нашел Антона давящимся уже слезами — а стоило снять с него лишний вес, как стертые колени механически сомкнулись и подтянулись к груди.       — Ну что ты? — испугался Лев и подтащил Антона к себе, укладывая его голову на плечо. Пальцы зарылись во влажные волосы, успокаивающе перебирая пряди. Богданов раскачивался из стороны в сторону, убаюкивая и унимая эмоцию. — Люблю тебя.       Спустя несколько секунд у Льва в руках Антон и утих, переборов послеоргазменное напряжение. Он ровно и глубоко дышал, закрыв глаза и уткнувшись носом в сгиб локтя. Можно было бы даже подумать, что уснул, но пальцами Горячев вместе с тем водил вдоль позвоночника Богданова, а после, обретя власть над своими мышцами, и обнял его покрепче. Когда же поднялись и веки, Антон смотрел на Льва совсем ясно и умиротворенно, пусть лицо и хранило следы лихорадочного румянца.       — Это было пиздато просто… — хрипло произнес Горячев, улыбнувшись. Лев эмоцию отзеркалил и щелкнул Антона по носу. Он чувствовал себя освобожденным только теперь, когда напряжение вышло из тела и перестало давить на сердце. «Наверное, вот она, новая жизнь, — облегченно выдыхая, думал Лев, — с характеристикой „просто пиздато“».       — Ничего не болит? — участливо поинтересовался Богданов. — А то ты такой у меня яркий, что я иногда переживать начинаю.       Но Антон только ухмыльнулся и головой покачал:       — Не нужно переживать. Потом будет немного… А пока устал только. Поможешь мне до душа добраться, а? Настолько легко себя чувствую, что, боюсь, падать буду так же…       Богданов промурлыкал что-то про то, что Антон его самый хороший мальчик, и принялся помогать вставать. Сегодня Лев получил нечто новое в отношениях: раньше все его заботливые позывы встречали много ненужного сопротивления. А сегодня вышло так, что сопротивление было в сексе, но не в душевной близости. Антон не отгораживался, не пытался делать все сам, не бежал от заботы — хотя до этого момента еще частенько боялся показать себя излишне сердечным и чувствительным даже наедине. Лев с удовольствием отвел Горячева в ванную, помог принять душ. Теплое чувство множило то, что залез Богданов прямо вместе с ним, намылил, натер спину и задницу, немного нашлепал, обтер полотенцем до аппетитной красноты. Его потряхивало от ощущения нового быта; и шаги стали легкими, и сердце билось иначе, и в груди с каждым вдохом расцветало чувство справедливости. Богданов заслужил то, что получил. Заплатил кровью и потом, отдал собственное детище на растерзание и принял его смерть как мог. Теперь в его руках было истинное сокровище — человек, излучающий столько тепла, сколько Лев ни разу не пробовал в своей жизни. Чистая, не искаженная ничем эмоция.       — Ложись, — улыбнулся Богданов, когда они с Антоном добрели до кровати. Лев одними руками настоял на том, чтобы помочь Горячеву лечь и укрыть его одеялом. Затем, удовлетворенный, повалился рядом и сам. Богданову хотелось смотреть на Антона — что он и делал — и постоянно говорить о своей любви. Он едва сдерживался от этого. Но отказать себе во влюбленном взгляде точно не мог — и в ответ получал такой же.       — Сейчас на часах уже столько, что раньше ты бы уже сидел в кабинете. А я все еще хочу, чтобы ночь не кончалась, — тихо произнес Антон, лежа почти нос к носу со Львом и водя пальцами по его ладони — словно в стремлении начертить на ней новые линии.       — В воскресенье я обычно приезжал гораздо позже, — устало улыбнулся Богданов. Но надежда блеснула во взгляде быстрее, чем он успел смириться с тем, как сильно хочет спать: — У нас еще будет много ночей. Сколько хочешь.       — Больше всего меня радует, что тебе теперь всего полчаса до работы… Со сборами и не спеша, — Антон ухмыльнулся и опустил веки. Он вдруг зашевелился — но лишь затем, чтобы головой занять свое законное место на плече, прежде чем продолжить: — А это значит, что я смогу задерживать тебя до упора, пока сам свободен. Тебе много сил понадобится…       — Спи, — засмеялся Лев, потрепав Антона по голове. — Много сил у меня есть, между прочим. Ты смотри, как бы мы не стерлись друг о друга.       — Тебе нужны на меня и на «Бермуду». А мне — только на тебя. Поэтому у меня планы. Аперитив… Завтрак… — здесь Горячев мечтательно потянулся и тихо зевнул. — И потом я толково объясню тебе, насколько сильно я сам тебя люблю.       — Договорились, — пробормотал Богданов, пригретый Антоновым теплом. Сон медленно забирал его сознание, но в голове уютно оседали мечты, взбудораженные совместными планами. Дышалось легко. И жить хотелось. И жилось.

28-31.05. Предчувствие

      В прошедшие выходные Горячев жил как в последний раз — он едва ли отлучался от Льва. Антон был счастлив и заражал своим счастьем Богданова, вгрызался зубами в его сердце, выпивал боль, менял ее на любовь. Такое счастье знакомо спасшимся из потерпевшего крушение самолета. Они были живы. Только разум ломило от яда осознания: летать теперь страшно, потому что ты ничего не можешь предугадать наверняка. Выйти наружу этому страху Антон, однако, не позволял. Его буквально разрывали эмоции, но просачивались они лишь там, где были уместны. Секс. Тренировки. Почти беззвучная паранойя наедине с собой. Со Львом Горячев целиком отдавался прекрасному моменту, переполнял себя беспрекословной верой, был самой тихой гаванью.       Фантомной болью всплывали мысли о Валентине. Монстр, который появился ниоткуда и сгинул в никуда, получив все и даже больше, никак не вписывался в объективную действительность. Антон понимал: тот не мог пропасть с концами хотя бы потому, что, помимо отданной добровольно Nature’s Touch, покусился и на личное имущество Богданова. Тот с началом новой недели сразу поехал в суд — выяснять детали открытого иска. Лев проходил по делу о махинациях, связанных с правом наследства, в которые успешно его впутал Багратионов. С квартирой и тем, что арестованным имуществом запретили пользоваться, ситуация оказалась до отвратительного прозрачной: у Льва было еще одно жилищное имущество, а в российской действительности редко кто обладает подобной роскошью. Арестовали, так как было куда съезжать и где жить, ведь почему-то на Львовский участок Валентин не претендовал. А его жизнеспособность служители правопорядка проверять не стали. После долгих переговоров с адвокатом Богданову разрешили пользоваться квартирой, но сам он туда больше не хотел. «Мне почему-то опротивели стены, — объяснял Лев Антону перед тем, как полностью поменял гардероб. — Я не хочу здесь больше находиться».       Лев, а за ним и Антон, был уверен: возвращение квартиры — лишь вопрос времени, тем более что Богданову почти каждый был готов помочь с первыми срочными тратами. Не приходилось даже убиваться в поисках надежного адвоката, поскольку в этом вопросе на стороне Богдановых оставалась Эля, а уж она имела определенный опыт и связи как для консультации, так и для дела. Победа казалась неминуемой. Вот только Горячев никак не мог достаточно осязаемо представить: а что дальше?       — А что дальше? — спрашивал он Елену. Они созванивались или списывались по несколько раз в день еще с прошедшей пятницы, когда у Антона появлялась возможность задавать беспокойные вопросы вне зоны видимости и слышимости Льва — и когда Елена вообще отвечала, — так что к вечеру вторника Богданова звучала действительно нервно. Горячев винил в этом себя, понимая, что ситуация и без того складывалась болезненно-стрессовая, но никто другой и не смог бы прогнозировать ее развитие.       «Я понятия не имею, Антон, — фыркнула Богданова в трубку почти агрессивно, но быстро взяла себя в руки. — Наверное, он всего добился и ушел».       — Так Лев наверняка выиграет суд, — Горячев тряхнул головой, как будто его возмущение в ту минуту кто-то мог видеть. — Значит, уже не всего добился. Слушай, это странно. Он же типа столько лет в засаде сидел? И ради чего? Чтобы Богданова погромче спустить с пьедестала? Чтобы оскорбить вас? Чтобы ради этого потоптаться по другим людям? Это ненормально, если он пропадет, Лен. Пока еще слишком мало времени прошло. И пока еще надо готовиться к тому, что…       «Нам не к чему готовиться, Антон! Я не знаю, правда не знаю! Ты так меня спрашиваешь, как будто я что-то могу!» — взвилась Богданова. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться и продолжить: «Не спрашивай меня так, словно мне есть что рассказать…»       — Ну только не злись на меня… — Горячев виновато улыбнулся. Всякий раз, когда Богданова повышала голос, он сдавался. Потому что понимал: не только Лев потерпел крушение. Приходилось быть бережным со всеми. — Прости. Я сам хочу, чтобы все и правда закончилось.       Однако верить Антон — все равно не верил. Да и как-то раз, общаясь с Настей (у них нашлась очередная общая тема: моральная терапия для пострадавших), он поделился своим беспокойством — и получил такой же неутешительный ответ.       «Она вообще очень странно себя ведет после того, как Лео сдал фирму. Пожалуй, даже сложнее, чем когда засранец Валька объявился впервые — тогда хоть все ясно было, — рассказала о Елене Настя. — Но мне тоже ничего не может объяснить. Возможно, это только шок, сам понимаешь… Так что давайте пока в любом случае постараемся из ситуации извлечь максимальную выгоду. Отдохнем и изобразим, что мы нормальные люди».       Горячев согласился. Лев пробовал эту «жизнь нормального человека», которой был лишен всю свою локальную вечность, — и Антон помогал почувствовать ее прелести. К тому же в родном укромном уголке было гораздо больше возможностей. В свободное время они могли вместе смотреть фильмы и сериалы, попутно обмениваясь мнениями и устраивая пышные споры о развитии сюжета — впрочем, Лев почти всегда побеждал, поскольку замечал больше нюансов, и за это Антон его в шутку избивал; потом играли в приставку, и Горячев заботливо успокаивал взволнованного первыми неудачами Богданова, обучая управляться с геймпадом методами «представь, что это мои соски» и «зато у тебя великолепно получается с джойстиком»; готовили, убирались и ходили по магазинам. Каждый день становился спокойнее предыдущего. И хотя Антон по-прежнему волновался каждый раз, даже просто отпуская Льва на работу и дожидаясь его домой, верить в счастливое будущее становилось все легче. Особенно с мыслью, что адрес его — Горячева — Рома в свое время предусмотрительно скрыл от врага. Казалось, судьба нарочно переставляла фигуры в жизненной партии так, чтобы впоследствии они сыграли решающим образом, а сущие случайности с оглядкой назад приобретали значение предопределенности.