Привязанность

— Папа, где мой папа? — рыдал Гу Цзы, но совсем не из-за болезненных ожогов, покрывших его едва ли не с ног до головы. Нет. Он плакал над горсткой пепла, что еще недавно закрывала его всем собой от огненного шара. — Папа…

***

      Гу Цзы больше не заплачет. Не собирался делать этого. Ведь Ци Жун ненавидел, когда его дешевый сын начинал реветь. В детских, но совсем не пухлых ручонках, Гу Цзы сжимал небольшой фонарик. За его прозрачными стеклами неспешно, но будто взволнованно, колыхался зеленый огонек. Гу Цзы хотел оберегать его до дрожи во всем исхудавшем теле, защищать ото всех невзгод и ни за что, ни за что не позволить ему потухнуть. Он бы не пережил. — Я позабочусь о тебе, слышишь, папа.?       По ночам Гу Цзы засыпал на боку, обнимая фонарь руками и упираясь в его бока острыми коленками. Даже во сне все мысли ребенка были заняты одним единственным существом. Пусть и таким ворчливым, тем, кого ненавидел почти весь мир, но таким горячо любимым и… последним, кто у мальчика остался. Тем, кого у него отняли.       Лан Цяньцю мальчишку не бросил. После падения Небесной Столицы он забрал ребенка с собой, теснясь с ним в одной палатке. И как же сильно он ненавидел тот фонарь, с которым Гу Цзы носился. Но… вздыхая, небожитель понимал, что как бы силен он не был, сколько бы в нем не было мощи, сделать он ничего не мог. Не мог пойти против этого ребенка с огромными светлыми глазами и точно такой же душой. Против того, кто до последнего намеревался стоять за близкого. И собственная беспомощность разочаровывала принца. Но поведение ребенка каждый раз, когда ему особо сильно хотелось избавиться от проклятой лампы, заставляло в последний момент остановиться, опустить сжатую в кулак руку, что безвольно повисала вдоль туловища. Бесполезно, бесполезно. Лан Цяньцю обреченно мотал головой. Все это не имело никакого смысла.       Время шло, Небесный Двор понемногу восстанавливали, небожители возвращались в свои заново отстроенные дворцы. Раны Гу Цзы уже давно восстановились, только изредка чесались места бывших ожогов и ссадин. Но это ничего, только лишь навевало грусть. Сколько уже прошло с того дня? Больше года, наверное. Ребенок за это время успел поправиться, даже заметно подрос.       Каждый день на протяжении этого года, с самого утра, прежде чем умыться и позавтракать тем, что для него оставил Лан Цяньцю, Гу Цзы бережно протирал фонарь со всех сторон. Иногда он общался с ним, а иногда просто уходил куда-то, где никого не было, и ставил его рядом с собой, ложась на землю и смотря на голубое небо. Ему не было одиноко. Он всегда был рядом со своим папой. Лан Цяньцю тоже пора было возвращаться на Небеса.       Об этом они однажды заговорили, вечером сидя в общей палатке. Гу Цзы всегда был смышленее, чем все остальные дети в его возрасте, и это было заметно всем. А еще он был сильным. Пусть часто получал раны и царапины, но он был силен. И этому ребенку хватило храбрости, чтобы вновь положиться на самого себя. Через несколько дней Лан Цяньцю отбыл, оставив свою палатку Гу Цзы, но они оба знали, что небожитель продолжит наблюдать за ним, время от времени ниспосылая «дары». Этого было более, чем достаточно, чтобы жить. Или выживать. Гу Цзы догадывался, что ожидало его в очень скором будущем.       «Скорое будущее» не заставило себя долго ждать. Есть хотелось, а то, что оставлял Лан Цяньцю, довольно быстро заканчивалось, и тогда Гу Цзы приходилось добывать себе что-нибудь поесть самому. Но это было непросто и не только потому, что приходилось что-то делать, а еще и из-за того, что ему мешали. Местная шпана прознала об одиноком мальчике довольно быстро, когда тот в очередной раз плелся по улицам, ища хоть что-нибудь, что могло бы ему помочь. Или кого-нибудь, кто бы мог дать немного денег или сразу еды. Тогда его начали избивать во второй раз. После его родного отца. Но папа был не таким. И каждый раз, когда мальчишка, весь в синяках и с местами порванной одеждой, возвращался «домой», зеленое пламя в фонаре неспокойно бушевало, словно хотело вырваться на волю, пробить собой тонкое, но очень крепкое стекло. Гу Цзы улыбался, глядя на это: «Все в порядке, папа». И в такие моменты его изнутри сжирала тоска, которую он хорошо научился прятать куда подальше. Туда, откуда ее не было бы никому видно. Лучше пускай смотрят на его счастливое лицо, чем насмехаются над горестным видом. Но одной лишь улыбкой от побоев было не защититься, а отдавать нажитое совсем не хотелось. Тогда-то мальчик начал тренироваться. Очень неумело, но он гордился собой и был очень доволен, когда на молодом теле в разных местах начали проступать почти незаметные рельефы мышц. Гу Цзы даже чувствовал себя лучше, когда понимал, что силы, пусть и немного совсем, но начало прибавляться. Однажды ему даже удалось отбиться от всех хулиганов, которые потом от него еще убегали, боясь назад оглянуться! Поводов для радости в его жизни становилось все больше и больше.       Он взрослел, а вместе с ним и его тело, требуя больше внимания, и в палатке жить он больше не мог. Она, конечно, простой не была, но это не отменяло того факта, что лучше уж жить с кем-то, чем тащить все на себе одном. И Гу Цзы начал размышлять о том, как же быть дальше. Благо, простая идея пришла так быстро, что убиваться ее поисками не пришлось. Обязательно ведь найдется кто-то богатый, кому нужна была бы рабочая сила! Развивая мысль в этом направлении, Гу Цзы собрал все скромные вещи и, особо трепетно подхватив фонарь под пазуху, отправился к близлежащему поселению. Но не все оказалось так просто, как ему казалось. Желающих прибиться к богачу было отнюдь не мало, чего нельзя было сказать о шансах мальчика.       Эти недели были похожи на самое настоящее сражение. Гу Цзы приходилось отстаивать право на ночевку в старых храмах, на уличные места, где он мог бы искать работу, на ту же еду, которой иногда делились прохожие. Гу Цзы вновь начал худеть. Никакое божественное покровительство не могло ему помочь. Ведь если они помогут ему, не будет ли это означать, что они также помогут Лазурному Демону? Наверное, все они думали в этом направлении.       И однажды Гу Цзы все-таки везет. Его замечает проезжий торговец, что так кстати увидел, как мальчишка таскался с тяжелыми коробками. Подумав, что руки ему все-таки нужны, он забрал Гу Цзы с собой. Подальше от этих мест, что были так знакомы, от этих людей, которые уже успели отвернуться от ребенка и его проблем. Подальше. Гу Цзы не особо волновало, куда именно. У него не было дома и не было места, в которое можно было бы вернуться. В которое хотелось вернуться. Все, что было дорого его маленькому сердцу, он держал в руках, прижимая, как когда-то, к груди. Зеленый огонь совсем не нагревал фонарь, но Гу Цзы казалось, что он чувствует тепло.       Словно кто-то поставил время на перемотку. Гу Цзы не замечал, как оно текло, или как с бушующей скоростью пролетало мимо. Он продолжал расти, только уже под покровом торговца. У мужчины, как оказалось, была жена, но не было детей. И женщина радушно приняла Гу Цзы, даже порой забывая, что он у них для того, чтобы просто выполнять работу. Мальчик чувствовал, что его рады видеть, но всей душой он желал внимания только одного человека. Но это было так же невозможно, как и попросить с неба звезду. Но у него оставались вера и фонарь с зеленым неугасающим огнем.       Работа оставалась обязательной и на первом месте, но и про тренировки мальчик не забывал. Он постепенно превращался в юношу, становясь все выше, а волосы, которые он раньше, очень давно, носил в пучке, сильно отросли, и Гу Цзы решил просто закалывать их на затылке, когда не нужно были ничем заниматься. Он оказался довольно красив.       Но простых тренировок оказалось мало. Гу Цзы помнил, как имел дело с небожителями, но эти воспоминания были столь смазаны в его сознании, что деталей уже и не разберешь. Он просто знал, что было что-то, недоступное простым людям. И Гу Цзы таил надежду, что, возможно, когда-нибудь, он сможет это познать…       Но он хорошо помнил, ради кого он все еще не сдался. Ради кого не свернулся клубочком под каким-нибудь деревом и не заснул на холодной земле. Мысли о ком заставляли его по утрам просыпаться и продолжать жить, кто оставался рядом с ним все эти годы, пусть и в таком ужасном состоянии, но для Гу Цзы этого правда было достаточно.! Он всегда будет его преданным последователем, что бы не уготовила ему судьба. А чтобы суметь противостоять трудностям, нужно закаляться и телом, и духом. Но у него было столь мало знаний о том, до чего так хотелось дотянуться, что это едва не грузом повисло у него на душе. Но Гу Цзы умело от него избавлялся, прежде чем однажды не попробовать медитировать. Конечно, у него ничего не получилось. Гу Цзы сжал кулаки. Он будет пробовать еще, и еще, и еще, и так до того момента, пока у него не получиться сделать это хорошо, пока он не сможет делать что-то еще, что-       Надежда умирает последней, углями догорая где-то в груди, отравляя все вокруг своим горьким дымом. Заплакать бы, забиться в угол выделенной комнаты, но разве не слезы — самое ненавистное для его папы, что мог бы сделать Гу Цзы? Он не позволил ни единой капле упасть с его щек, разбившись о деревянный пол.       Гу Цзы тринадцать. Он совсем не чувствует себя на свой возраст, а скорее старше, словно опыта в нем столько, что еще некоторым взрослым можно отдать, за просто так. За то, что они такие глупые. — Все они тупые! Они все просто завидуют твоему отцу! Хе-хе, этот предок им всем сейчас покажет!       Гу Цзы вздохнул. Ци Жун показал. Он им всем показал. И это было последним, что он успел сделать. Но никто не оценил, никто не пронялся и никому не было до этого дела. Это было сделано только для одно маленького человечка. Навзрыд потом рыдающего, но Гу Цзы понял достаточно для того, чтобы сохранить в себе детскую веру. Такую же стойкую, как и зеленый огонь в фонаре.       Это случилось столь внезапно, что Гу Цзы сначала растерялся, со вскриком отпрыгнув в сторону от того места, где стоял. Сначала все было в порядке, но уже в следующее мгновение он почувствовал, как его ступни завибрировали, будто сама земля под его ногами начала двигаться! Но даже новое место ничем ему не помогло, он все еще продолжал чувствовать это. Страх уколол его под ребра. Что, что происходит? Гу Цзы принялся мотать головой по сторонам, то и дело цепляясь взглядом за других людей, что трудились на рисовых полях вместе с ним, но они будто ничего не чувствовали, даже не сдвинувшись с места! Все тело Гу Цзы мелко задрожало, а в голове тут же начались роиться всевозможные мысли, но внезапно вибрация прекратилась так же неожиданно, как и началась.       Некому было сказать юноше о том, что его золотое ядро начинает давать о себе знать. И не было никого, кто мог бы наставить его в этом деле. Зеленое пламя вело себя еще более неспокойно, но Гу Цзы, поздно вечером, уже собираясь ложиться спать, мягко прошелся ладонью по деревянной основе фонаря и вздохнул: «Я не понимаю, папа…». А на утро в его голове была только одна мысль: найти школу культиваторов, стать адептом, а потом… а потом? Гу Цзы не знал, что потом, но точно был уверен, что сделать это нужно.       Во сне ему будто пытались вбить в голову эту идею, повторяя одни и те же несколько предложений раз за разом. Гу Цзы точно не помнил все сновидение, но после него в душе остался теплый след, что вызвал легкую улыбку. Юноша не знал, но догадывался.       Тяжело. Если это все можно было описать только одним этим словом. Первое испытание началось даже не когда Гу Цзы попросил разрешения у новой «семьи» пойти дальше своей дорогой, а когда искал информацию о хоть каком-нибудь клане совершенствующихся. А найдя, его ждало другое разочарование. Кому он там нужен? Зачем он пришел, даже не зная самых банальных заклинаний? Гу Цзы не знал, что ответить. Пришел, потому что ему так сказали сделать во сне? Глупо. Только тогда он понял, насколько это было смешно и позорно. Неужели вот так и закончились бы его попытки, совсем ничем, кроме разочарования, не увенчавшись? Что уж там, его готовы были выгнать, едва только юноша успел переступить порог! Но затем что-то будто резко переменилось, удачей озаряя его спину, когда он уже собирался уходить. — Останься.       Велел тогда какой-то мастер. Человек, которому чуть позже Гу Цзы будет обязан многим. Но так никогда и не узнает, почему он выбрал именно его.       Идея начать взращивать и развивать золотое ядро, будучи уже в подростковом возрасте, воспринялась всеми вокруг с уколом порицания и с сопровождением смешков. Мало того, что другие адепты за спинами взрослых постоянно насмехались над очевидно отстающим от них учеником, так еще и ежедневные тренировки отнимали у Гу Цзы абсолютно все силы, которые он с таким трудом успевал восстанавливать за несколько часов сна. Но мысли учителей радикально отличались от мыслей и слов адептов. Этот трудолюбивый юнец определенно точно был качественным ростком, а для стремительного роста ему всего лишь нужны были подходящая почва и уход со стороны. Все старшие видели в Гу Цзы потенциал, порой так раскрываемый, что его успехам можно было только позавидовать. Ему оставалось совсем немного до того, чтобы начать догонять своих сверстников, и, возможно, тогда он обрел бы больше почитания в их кругах. Или ненависти. Балансировать между этими двумя человеческими эмоциями было крайне затруднительно, особенно если ты сильно отличался от всех остальных.       Учителя были правы, разглядев в Гу Цзы талант. Не прошло и нескольких лет, как тот успел стать одним из лучших учеников школы, заметно возмужав и накачав за постоянными тренировками мышцы. Владение мечом у юноши было на прекрасном уровне, достойном уважения и похвалы. Вот только все это он воспринимал иначе, нежели другие адепты. Да, безусловно, он был благодарен, но все равно что-то в его реакции каждый раз было не то. Он словно хотел услышать все эти хорошие слова о себе, но совсем не от тех людей, что его окружали. И всегда, когда выдавалась свободное время, Гу Цзы уходил в библиотеку, перед этим захватив из своей комнаты фонарь с зеленым огнем в нем. Никто особо не понимал значение этого аксессуара, определенно бесполезного в дневное время, но Гу Цзы было плевать. Для него этот фонарь оставался единственным, что имело значение в его жизни.       Силы возрастали, знания копились в юношеской голове, но в груди по прежнему оставалась печаль. Она была с Гу Цзы всегда, с самого дня падения Небесной Столицы и до этого момента, ничем не затмеваясь и ничему не уступая. Она уже будто въелась в его кровь, пустила корни в легкие и не давала мирно спать. Зеленое пламя словно чувствовало настроение Гу Цзы, перенимая его на себя, и свет его немного угасал, а сам огонек становился маленьким, сжимался весь. В такие времена юноша до холодного пота боялся, что с фонарем что-нибудь случится. И в какой-то момент этот страх стал сильнее его силы воли. Он больше не мог терпеть. — Когда папа вернется? Когда мой папа вернется?! — совсем маленький ребенок рыдал, весь в ожогах и в сожженной одежде, измазанный кровью и чумазый от пепла. — Верните моего папу! Верните!       Гу Цзы начал интересоваться тем, к чему соваться было запрещено всегда и везде. Он находил старые записи, заклинания, спускался в закрытую секцию в библиотеке, когда все спали, изучал письмена и впитывал новую информацию, словно был самой настоящей иссохшей губкой. Однажды ему удалось наткнуться на свитки, в которых мельком упоминалось о том, что можно вернуть человека к жизни, призвав его душу из другого мира. В груди Гу Цзы тогда занялся огромный пожар, опаляя все внутренности и отбрасывая жар на тело. Как, как… должен узнать… что же мне делать?       Тогда он дошел до конца прямой дороги, столкнувшись с резкой развилкой. В спину ему прилетали все правила и наставления, что изучал годами, но чувства одолевали его, заставляя двигаться в другом, чуждом всем направлении. «Всем известно, что случается с теми, кто пошел по Пути Тьмы! У Гу Цзы не было выбора. Его сон стал неспокойным, а по утрам все чаще и чаще в бочке с водой он видел свое измученное отражение. Залегшие синяки под глазами и потухший взгляд. Пальцами он впивался в деревянные края, а по воде рябью расходились круги, искажая картинку. Другие тоже начинали замечать, но виду, почему-то, не подавали. Ну и пусть молчат. Гу Цзы их все равно бы не послушал.       Гу Цзы был намерен покинуть школу. Он больше не мог скрывать своего состояния, но и на поправку идти он не хотел. Ему бы не стало лучше, что бы кто не пытался сделать. Все меркло, становилось бессмысленным, оказываясь рядом с мыслью о папе. Это было его стимулом дышать, жить и идти дальше. Это было всем. Смыслом.       Его не хотели отпускать и никто не понимал причину такого внезапного решения. Только тот мастер, что однажды остановил его на пороге, медленно мотал головой и молчал. С ним Гу Цзы обменялся бессловесными взглядами, а затем покинул школу. Все случилось так быстро, но если бы он не ушел второпях, кто знает, какими бы вопросами его могли засыпать учителя и адепты. Это было ни к чему.       Практика в его деле решала если не все, то большую часть уж точно. Без достаточного количества тренировок Гу Цзы не мог ничего сказать точно. Одних только знаний оказалось катастрофически мало. Юноша никогда не планировал создавать армию или что-то в этом духе, а потому сосредоточился на одной единственной цели. И эта идея стоила ему нескольких лет жизни, потраченных на нее одну.       Гу Цзы стал странствующим заклинателем, одев себя в белые одежды, и принялся ходить по городам, никогда не задерживаясь в них надолго. Он многим помогал и для многих выполнял всякие поручения, иногда получая за это хоть какую-то плату. Этого хватало, чтобы жить. Через некоторое время среди людей пошла молва о «Даочжане с зеленым фонарем». Часто к этому званию приписывали также «красивый» или «бесподобный», но более чинным людям это казалось чрезвычайно вульгарным, чтобы быть использованным в отношении этого странника. Но таить было нечего — юноша был красив. Но сколько прекрасным он виделся, просто проходя мимо или о чем-то болтая, столь же опасным и ужасающим казался, убивая всякую нечисть или блуждая во тьме. Его меч, что Синшэнем именовался, угрожающе отбивал солнечные и лунные лучи, когда резким рывком его вынимали из ножен.       А были и те немногие, которые почему-то решили называть Гу Цзы «Лазурным Фонарем В Ночи». Откуда это название пришло и почему, было понятно, но на старшее поколение оно оказывало отвратительный эффект. Они ненавидели это прозвище.       Никому не было известно, чем занимался странствующий даочжан, когда не охотился на нечисть или не помогал простому люду. Никому и не нужно было знать о том, как под покровом ночи Гу Цзы пытался призывать в мертвые тела души.       Но ничего у него не получалось.       До одного раза.       Когда-то он наткнулся на бездомного, но пока живого, грязного всего, исхудавшего, такого, что смотреть было тяжко. И в глазах его не было ни капли смышлености. Пустой взгляд, устремленный куда-то вдаль. Юноша слышал, что бывало с теми, кто лишался души. Похоже, что тот человек был как раз одним из таких. И тогда Гу Цзы решился. Впервые ему приходилось делать что-то подобное. Да, ужасно, да, чувство вины заливало его, подобно огромным накатывающим волнам, но у него по прежнему не было выбора. Тоска все еще мешала ему дышать.       Это было нелегко. Призвать душу из загробного мира оказалось большой проблемой, если у тебя совершенно не было опыта на живых людях. Но Гу Цзы, сцепив зубы, смело проливал свою кровь, начертив магические символы вокруг бездомного, и еще множество раз попросив у того прощения. Тому человеку было все равно. А потом Гу Цзы будто опешил. А что, если.?       В небольшую пещеру, в которой он скрывался, ворвался ледяной ветер, взмывая в воздух клочки исписанной кровью бумаги. Тело бездомного подкинуло вверх, но Гу Цзы и не шелохнулся, стоя чуть поодаль. Он наблюдал, запоминал каждые детали процесса и тревожился, лишь бы только, лишь бы только все прошло хорошо…       Все закончилось довольно скоро. Бездомный вновь опустился на землю и грудь его рвано вздымалась, а глаза были до того расширены, что это даже могло немного напугать, но Гу Цзы было все равно. Его волновало только одно. — Что.?       Из пересохшего горла вырвался первый вздох и Гу Цзы выдохнул вместе с ним. Его ноги вмиг ослабли и юноша рухнул на колени. Тем временем бездомный начал понемногу подниматься, упираясь дрожащими руками в пол. Он не понимал, что происходило, и страх в его взгляде кричал о помощи. Но Гу Цзы лишь улыбнулся. Он сумел вернуть этому бездомному его собственную душу. У него появился шанс…       Оставалось совсем немного. Нужно было только найти…       Найти подходящий сосуд.       Гу Цзы потерял счет времени, бродя по поселкам и горам, лишь бы наткнуться на какого-нибудь подходящего человека, а потом… сердце юноши вновь пылало. И он чувствовал, как кровь его бурлила.       Поиски заняли у него много времени, но у Гу Цзы и в мыслях не было, чтобы сдаться, ведь он никогда прежде не был настолько близко к своей мечте. Нет, даже не так. К цели всей своей жизни. И Удача решила наконец ему улыбнуться. Однажды, сидя вечером в небольшом заведении и ужиная, устроив рядом с собой фонарь, Гу Цзы сумел подслушать разговор двоих мужчин. Он мог слышать их только урывками, но этого было достаточно, чтобы узнать, что в этом поселке есть один человек, довольной молодой, которому очень скоро суждено умереть. Говорили, что он чем-то заболел и это с каждым днем забирало у него все больше и больше сил. Родственников у него не было, ведь только ему одному «посчастливилось» остаться последним. И Гу Цзы решил попытать удачу. Наскоро закончив с ужином, он с благопристойным видом подошел к столику беседующих и, поклонившись, с улыбкой заказал им вина. Так разговоры проще клеились. Тех мужчин было до смешного легко уговорить рассказать ему о том, где находился дом того человека. Узнав все необходимое, Гу Цзы откланялся, оставив краснощеких мужчин выпивать и дальше.       Расстояние до дома больного Гу Цзы преодолел быстро. То ли потому, что недалеко он находился, то ли потому, что юноша бежал. Но он не помнил себя, аккуратно стучась в двери. И никто ему не ответил.       Вздохнув полной грудью, Гу Цзы заклинанием отворил дверь и, помолившись всем богам, пусть и не особо их жаловал, вошел внутрь. В воздухе витал запах лекарственных трав и отваров, но дышать было неприятно, словно все было затхло и помещение не проветривалось вот уже несколько дней. Гу Цзы пошел дальше, прямо ко двери следующей комнаты. Перед тем как войти, он внимательно прислушался, но смог расслышать лишь тихое, почти незаметное дыхание. Ему очень жаль. Гу Цзы проходит в комнату.       На кровати, неплотно сомкнув глаза, лежал мужчина. Гу Цзы немного удивился, ведь тот выглядел действительно очень молодо, чтобы заболеть чем-то столь страшным, чтобы нельзя было от этого излечиться. Мужчина будто не услышал, что к нему кто-то зашел, даже не реагируя на звук. Ему правда жаль, но.       Поставив лампу на пол, Гу Цзы начал доставать из широкого рукава талисманы и заклинания на бумаге. Раскладывая все это по обе стороны от себя, он чувствовал укор совести и вины, то и дело поглядывая на хозяина дома. Да, ему точно оставалось немного. Это было видно по бледной коже и исхудавшему сухому лицу. Даже его длинные волосы, что были черными, словно поблекли, свисая с края кровати. Гу Цзы закрыл глаза и тихо обнажил меч. От его поверхности отбивалось зеленое свечение фонаря. — Папа, подожди еще немного… — прошептал Гу Цзы и сделал первый неглубокий надрез на запястье.       Эти минуты призыва выскользнули из его памяти, растворившись в вытекшей крови, просочившейся через расщелины между досок в полу. Гу Цзы только помнит, как читал заклинания и продолжал себя резать, рисуя под собой и вокруг кровати символы. Он дрожащей, но уверенной рукой впервые за многие годы открыл фонарь, выпуская зеленое пламя внутрь кровавого круга. А в голове его набатом било: «Папа… папа… папа…». Это было детской преданностью, граничащей с зависимостью. Огонь вмиг будто взорвался, осветив всю комнату ярко-зеленым светом, а Гу Цзы потерял сознание со счастливой улыбкой на лице.

***

      Даже дышать было трудно и все тело болело. Веки казались Гу Цзы вмиг потяжелевшими, словно из железа отлитыми, такими, что невозможно было открыть глаза. Он потерял слишком много крови и руки с болью пульсировали, а пальцы никак не хотели сжиматься. Гу Цзы выпустил сдавленный и наполненный усталостью вздох и постарался облизнуть пересохшие губы. На его голове что-то зашевелилось. Он все еще не открыл глаза, но это заставило его прийти в себя быстрее, дернувшись на полу. — Лежи, глупый сын.       Гу Цзы замер. В то мгновение он даже забыл как дышать. Но горячие слезы полились из его глаз, стекая по щекам и затекая в уши. Гу Цзы лежал на полу, а по голове, покоящейся на чужих коленях, его аккуратно гладили рукой, перебивая сбившиеся на лбу пряди, взмокшие от пота. Еще немного, и… он разрыдался в голос. Его трясло, будто в лихорадке, и он собрал последние силы, чтобы подтянуть к себе ноги и повернуться на бок, уткнувшись в чужой живот носом. Он тянулся ослабевшими и израненными руками к худому телу, желая обнять его и больше никогда и ни за что не отпускать. Гу Цзы рыдал, цепляясь пальцами за тонкую сорочку, пачкая ее кровью, и жался, льнул к тому единственному, кого хотелось беречь и бескорыстно любить, кому хотелось отдавать всего себя без остатка. Гу Цзы раствориться был готов в теле напротив, лишь бы больше никогда не потерять друг друга. — Ну и, блять, почему ты рыдаешь? — Гу Цзы услышал над собой хриплый голос без единой нотки укора. И его вновь разорвало от слез. Он любил, так сильно любил все это время, так надеялся и верил, что когда-нибудь это все же произойдет. — Посмотри на себя, каким уже огромным вырос, а все еще ищешь тепла, как брошенный щенок? — Папа… — едва смог вытолкнуть из себя Гу Цзы, прикусив губу и стараясь унять плач. — Папа, папа, это правда ты? Это действительно… ты? — Ну, а кто еще, дешевый сын? — голос Ци Жуна дрогнул. — Не узнаешь своего предка? Давай, кончай ныть, от твоего блядского скулежа голова раскалывается. — ему было трудно плеваться колкостями так же легко, как раньше.       Но вопреки своим же словам, Ци Жун в ответ схватился за Гу Цзы наклоняясь к нему, обнимая и зарываясь тонкими пальцами в длинные волосы. Его грудь разрывалась от этих тупых чувств… — Папа, ты.? — пораженно выдохнул Гу Цзы и сквозь пелену слез попытался посмотреть на мужчину.       Ци Жун тоже дрожал. Обнимал его, с силой закрыв глаза. И по лицу его стекали слезы. Гу Цзы слышал биение его сердца, его прерывистое дыхание и чувствовал его дрожь. Ци Жун жив. Он с ним рядом, теперь уже рядом, все хорошо. — Закрой.., — Ци Жун попытался выговорить все сразу, но вставший в горле ком не давал ему этого сделать. — Свой рот…       Впервые за всю сознательную жизнь Ци Жун плакал. Плакал, так крепко хватаясь за кого-то другого. И не считал это позором.