Дошутился или Вдохновляющие поцелуи

— Озабоченный какой-то этот композитор, — пассивно-агрессивно шипел молодой стражник, так удачно подвернувшийся под губы Моцарта, который пребывал в игривом настроении. — Он во дворце свои безобразия устраивает, а дамочки придворные и служанки смазливые так и рады ему подставляться, как кошки мартовские, птьфу, разврат! Мари, которая ко мне добра, и та под его чары подпала. Я как увидел, что он её поцеловать хочет, так внутри меня как вулкан взорвался, оттащил эту дуру, а этот… Старший стражник заржал, догадавшись, что произошло дальше. — Ну вот, — многозначительно произнёс молодой. Он с силой потёр заскорузлой рукой губы, словно желал стереть их со своего лица. — Это он шутит так, не мечтай о нём… красотка, — продолжал смеяться над товарищем собеседник. — Не для тебя его серенады написаны и губки кармином подкрашены. — Заткнись, — огрызнулся стражник и нервно огляделся по сторонам. — Но он хотя бы веселее, чем композитор итальянец, — продолжал собеседник. Словив на себе подозрительный взгляд, он смущённо покраснел и раскашлялся. — Я это к тому, что лучше бы он с Сальери, ну это, шутил так. Может, тот добрее бы стал. Вся его злоба, она ж известно, от чего. От недо… — Ты совсем больной, — вздохнул молодой стражник, за что получил ощутимый пинок чуть ниже спины от старшего товарища, а немногим позже выговор за то, что устроил с ним драку.

***

Моцарт же о последствиях своих поцелуев даже не задумывался. Для него что молодой стражник, что один из завсегдатаев трактира, что актёр второго плана в театре, что многочисленные девицы — все они были просто люди, которых можно в шутку чмокнуть в щёку или губы, рассмеяться и забыть. Юноша, тихо насвистывая пришедшую в голову мелодию, почти вприпрыжку шагал по коридору Бургтеатра. Настроение у него было отличное, и что уж скрывать, действительно игривое. Из окон лениво растекался по коридору солнечный свет, ноги бежали так легко, словно были обуты в крылатые сандалии Гермеса, стройность стана подчёркивал новый розовый камзол, а влетающий в открытые окна тёплый майский ветер трепал густые локоны. Выпитое некоторое время назад вино оставило след на его обычно бледном лице: на тонкую кожу лепестками нежно-розового цвета лёг румянец, а глаза сияли ярче и воодушевлённее, чем обычно. Потому чувствовал композитор себя особенно привлекательным и талантливым. День у Моцарта начался славно: он пошутил с Констанцией, дописал второй акт оперы, на радостях хотел выпить бокал вина, но увлёкся и выпил бутылку, а затем поспешил во дворец, лично доложить ошивающемуся возле императора Розенбергу о том, что опера готова. Во дворце он директора не нашёл, зато перецеловал всех желающих и, как оказалось, не желающих тоже. Чтобы поделиться хоть с кем-то своими успехами (касательно оперы, а не поцелуев), из дворца он направился в Бургтеатр. Вот и шагал он сейчас по его коридорам, доедая купленное по пути молодое зелёное яблоко и думая, над кем и как ему ещё пошутить. Он проглотил последний кусочек яблока, лихо завернул за угол и тут же ткнулся носом во что-то тёмное и пахнущее кориандром. — Ой, извините! — солнечно улыбнулся Вольфганг, отпрыгивая назад. — Это меня толкнуло вдохновение и вино. — Внимательнее надо быть, герр Моцарт, и серьёзнее, — пробурчала фигура, потирая место чуть ниже шеи. — О-о-о, да это же вы, герр Сальери! — узнавший голос Вольфганг искренне обрадовался такой встрече. — А я как раз ищу того, кому рассказать про последний готовый акт моей оперы. Хотите послушать? — Вы, значит, опять пили? — вместо ответа сказал Сальери, отходя от Моцарта подальше. Его сердце пропустило удар. Мальчишка снова прибежал проявлять свои таланты. И почему так раздражает, когда он представляет своё новое творение? Ведь они прекрасны, как и их создатель. Словно пытаясь найти ответ, придворный композитор внимательно посмотрел на сияющего Моцарта. Ответа он не нашёл, зато невольно отметил, что сегодня юноша был особенно прекрасен, словно гармония его творений отражалась в нём. Антонио и себя небезосновательно считал симпатичным, и плевать ему было на других красивых молодых людей… на всех, кроме Моцарта, которого за талант вкупе с таким вдохновлённым личиком и выразительнейшими глазами хотелось то ли расцеловать, то ли убить. Втайне композитор давно склонялся к «расцеловать», но… было слишком много «но». Антонио отвёл взгляд, спрятал руки за спину, и его ногти оставили на мягкой коже рук волнообразный след. — Ну пил, и что? — продолжал тем временем Моцарт, вращаясь на одной ноге вокруг своей оси. — Возраст мне позволяет, и почему бы не отпраздновать завершение моей кропотливой и долгой работы? Разве вы не пьёте вино, герр Сальери? — Не имею такой привычки, — ещё более мрачно проворчал Сальери и укорил себя за ложь. — А по вам не скажешь, — хихикнул Моцарт, без всякого умысла поправляя брошь Сальери, в которую ранее впечатался лбом. Моцарт и сам не знал, что сподвигло его на такой жест, и уж тем более подумать не мог, что у Сальери дыхание перехватило от такой близости. Аромат яблока, донесшийся до него с выдохом юноши, казалось, перебивает даже духи. А когда Вольфганг двумя пальцами случайно коснулся шеи композитора, тот и вовсе едва сдержался, чтобы не разомлеть от прикосновения. Зло отдёрнув руки Вольфганга, придворный композитор отшатнулся к стене. — Да что… как… вы… позволяете себе?! — в ярости зашипел он, страстно желая прижать наглого Моцарта к противоположной стене и потрогать его самого. Желательно губами, желательно эту тонкую шею. — Вы хоть что-нибудь слышали о личном пространстве?! Я вам кто, брат? Отец? Ещё раз тронете меня, и я сочту это за оскорбление! — распалялся красный от гнева и возбуждения Антонио. Он онемел, когда Вольфганг в ответ на эту гневную тираду только звонко рассмеялся. — Маэстро Сальери, я не знал, что вы так трепетно относитесь к своему… личному пространству. Но теперь мне понятно, почему вы такой одинокий. — Да какое вам вообще дело, одинок я или нет?! — задохнулся от возмущения Сальери. Он с ужасом почувствовал, что в носу начинает щипать от подступающих слёз. «Я одинок, и правда, так одинок, бездарен, никому не нужен! Всё ты у меня забрал, всё!» — А хотите узнать секрет, маэстро? — подмигнул вдруг Вольфганг. Он, пропустив мимо ушей слова о личном пространстве, подошёл поближе к композитору, заинтересовавшемуся было таким предложением. «Пусть говорит, это наверняка мелочь, но хотя бы отвлечёт от грустных мыслей,» — подумал музыкант и согласно кивнул. Он постарался дышать спокойно, когда губы Амадея, приподнявшегося на носочки, едва не задели его ухо. Шёпот юноши, тёплым воздухом отдающийся в ушную раковину, заставил его снова испытать странное удовольствие, но когда до него дошли слова… — Один поцелуй дарит вдохновение на целый день. Не успел Сальери и слово сказать, как губы юноши переместились на его скулу. «Какие нежные, хочу ещё,» — вот единственная мысль, которая в тот миг посетила разум несчастного Антонио. Но в следующее мгновение он раздосадованно оттолкнул заливающегося смехом Моцарта. — Не стоит вам пить, герр Моцарт. И шутить так не стоит. А то дошутитесь… до того, что окажетесь у меня в спальне, — мстительно улыбаясь процедил он. — О-о-о, вот это я понимаю, вот это настоящий герр Сальери! — воодушевлённо поаплодировал Вольфганг, только порадовавшись такому продолжению «игры». — Я то уж думал, вы совсем скучный, а вы ничего, с огоньком. Он подмигнул, отошёл немного назад, а затем провальсировал в одиночку к Сальери, молча следящему за объектом своей ненависти и своих воздыханий. — Если всего один поцелуй в щёку снял с вас маску холодности, то что же сделает второй? Сальери даже сопротивляться не стал, когда Вольфганг, обхватив его руками за шею, немного наклонил голову и поцеловал прямо в губы. Композитор замер, теряясь в ощущениях, захлёбываясь страхом, что их увидят, удовольствием, и желанием, чтобы Вольфганг не останавливался. Заметив, что Антонио не вырывается, не злится и не сопротивляется, но в то же время не отвечает, юноша почувствовал себя глупо. Нежный и лёгкий поцелуй перерос в более страстный. «Ну ничего, я уж вызову тебя на эмоции, итальянец,» — подумал Вольфганг, своими губами сжимая губу последнего. Он нежно протянул голову Антонио к себе, запустил пальцы в гладкие волосы и тихо простонал. Звук отозвался лёгкой вибрацией в губах. «Ну всё, дошутился, австрийский выскочка,» — думал Антонио, вспоминая, где поблизости можно найти пустую комнату. — Ну что, когда пойдём к вам в спальню? — игриво улыбнулся Вольфганг, которому к тому времени слегка надоело терзать чужие губы. Моцарт наивно думал, что Сальери начнёт ругаться или попытается его «вразумить». Он никак не ожидал, что тот даст совсем иной ответ, который Вольфгангу, впрочем, весьма понравился. — Спальня далеко, зато поблизости мой кабинет, герр Моцарт. Хотите продолжить ваши шутки там? Впрочем, мне ваше согласие без надобности. — Да что вы говорите? — Вы дошутились. Мне всё равно, хотите вы продолжить, или нет. В тёмных глазах придворного композитора, прежде не выражающих никаких эмоций, сверкнул бесовской огонёк. В следующий миг на тонком запястье Моцарта сомкнулись сильные пальцы. — А мне нравится, когда вы так… нарушаете моё личное пространство, — мурлыкнул Вольфганг, разглядывая руку, схватившую его. Он даже не пытался вырваться, только наслаждался таким резким и интригующим изменением в поведении придворного композитора, которому давно втайне симпатизировал. Как минимум, интересовался. А потому он искренне наслаждался строгостью и уверенностью Антонио, ведущего его за руку к своему кабинету. Он не видел лица мужчины, нарочно следуя чуть позади, и оттого разум рисовал ему самые разные варианты развития дальнейших событий. Вольфганг был почти уверен в том, что Сальери просто отчитает его за такое поведение, а оставшееся время они посвятят обсуждению оперы. Прежде Антонио не производил впечатление страстного человека. У кабинета Сальери отпустил руку Вольфганга, и ещё раз внимательно посмотрел на юношу, дерзко улыбавшемуся ему в лицо. — Зайдёте, герр Моцарт? Обратного пути не будет, — бархатным голосом пропел придворный композитор. От сочетания такого красочного тембра с гипнотизирующим взглядом по позвоночнику Вольфганга невольно пробежали мурашки. «Какие обертоны… разве голос может быть ещё красивее? Чёрт, это всё вино!» Он выругался про себя, начав ощущать возбуждение. — Да что вы мне сделаете, отшлёпаете, как ребёнка? — фыркнул он. — За мои шуточки? — Если хорошенько попросите, то так отшлёпаю, что неделю сидеть не сможете, наглый мальчишка, — прошептал довольнющему Моцарту на ухо мужчина. — Ну вы сегодня в ударе, герр придворный композитор, надо почаще с вами так… шутить, — восхищённо улыбнулся Моцарт и зашёл в комнату. За ним вошёл Антонио, и, пока молодой музыкант кружил по комнате, запер дверь на ключ.

***

— О, как тут красиво! Я у вас ещё не бывал, — фигурка Моцарта так и порхала от стен с картинами к окнам, к клавесину, к книжному шкафу. Спустя пару минут юноша наконец угомонился и сел за стол. — Так что вы хотели со мной обсудить? Мою оперу? Я отошёл от классической трёхактной структуры и сделал два акта, — довольно произнёс он, крутя в руках перо. — Поэтому я закончил её так быстро, хотя в либретто было три акта. Я не трачу время на пустые сантименты, которые нагоняют на зрителя тоску. А вы предпочитаете придерживаться канонов или любите искать что-то новое? — Вы новатор, без сомнения, — всё тем же бархатным голосом проговорил композитор, подходя к юноше. — Но новатором быть рискованно. Публика может не оценить вашего гения. Просто не понять его. — Мне главное, чтобы вы оценили, я хочу впечатлить вас, герр придворный композитор, — подмигнул Моцарт, продолжая флиртовать то ли всерьёз, то ли понарошку. Он уже и сам запутался в своих чувствах, и не желал признаться самому себе, что продолжить целовать мужчину ему хочется гораздо больше, чем рассуждать о вечной проблеме консерватизма, косности мышления, замшелых мнений и предубеждений. — Это правда? — голос Антонио слегка дрогнул. Он снова посмотрел на Моцарта, но уже не взглядом хищника, жаждущего удовлетворить свои потребности в качестве мести за «шутки», а взглядом давно влюблённого человека, в котором затеплилась надежда на ответные чувства. — Если вам необходимо это знать, то да. Мне всегда было важно ваше мнение, ведь вы тот, кто смыслит в искусстве, в музыке, не меньше, чем я, — пожал плечами Моцарт, заметивший перемены и в голосе, и во взгляде придворного композитора. «Вот так дела, я нравлюсь ему! Это может сыграть мне на руку,» — невольно подумал Вольфганг, ни на минуту не забывая о том, что ему надо работать над музыкальной карьерой. Сальери, приятно удивлённый, осмысливал услышанное. — Так я порадовал вас, герр Сальери? — проворковал Вольфганг, подходя к задумавшемуся мужчине. — Может, и вы порадуете меня учениками или должностью? Композитор замер, догадавшись, к чему всё идёт. — Очаровательно. Все эти красивые слова были ради должности, да? — вспыхнул Антонио. — Ну конечно, этого от вас следовало ожидать. Смешанная с ненавистью любовь вновь заняла его сердце. Он, не сдержавшись, оттолкнул возмущённо вскрикнувшего Вольфганга к стене. — Я… я просто пошутил, — выдал любимую отмазку Вольфганг, обезоруживающе улыбаясь. Он ругал себя за нетерпеливость и несдержанность, за корысть, затмившую на миг теплившиеся в нём чувства. Моцарт уже всерьёз начал опасаться, что Сальери может сделать с ним что-то плохое. А тот как раз вспомнил причину, по которой снял с себя маску безразличия. — Лучше бы вас отец шутить учил, а не пианино и скрипке играть, толку было бы больше, — зло бросил он Моцарту. И начал медленно приближаться. — Ну не злитесь, герр Сальери, давайте я вас лучше ещё раз поцелую, вдохновлю и пойду, — пролепетал Моцарт, выставляя вперёд руки. Последнее, о чём бы он подумал, что будет одновременно бояться итальянца и желать его, однако, временами случается как раз непредвиденное. Молодой композитор прикоснулся губами к щеке подошедшего вплотную Антонио и, скользнув к двери, раскланялся. Вот только дверь была заперта. Вольфганг толкнул её от себя, потянул на себя. — Ха-ха, а она з-закрыта, — хихикнул он. Ситуация была очень двусмысленная, а ведь он сам создал её… дурак-то. — А ключик у меня, — улыбнулся Сальери, с удовольствием наблюдающий реально исторический момент — смущение Моцарта. — Ну я больше не буду с вами так шутить, я всё понял, — с грустью протянул юноша, уставившись в потолок. — Будете целоваться не в шутку, а всерьёз, правильно? — А-ы-у-э-э, — мелодично проскулил Вольфганг, представив сие действо. Антонио, которого он сам прежде смущал, теперь смущает его, подходя всё ближе. И ведь хочется, так хочется, чтобы он сделал это… Воздух словно искрился. — Красивая тут лепнина. Герр Сальери, а вы на неё любуетесь? Я вот всегда любуюсь на лепнину. Интересно, кто её создавал? Антонио заткнул его поцелуем. Следующие полчаса они не разговаривали. Они кружили по всей комнате и целовались у двери, у клавесина, у окна, у стола, лёжа на полу, прижимая друг друга к стенам, к шкафу и поочерёдно сидя друг у друга на коленях на кресле. — Жаль, летать не умеем, я бы и на этой лепнине тебя поцеловал, — выдохнул Антонио. — Тогда бы я умер от перенасыщения прекрасным, — промурлыкал Вольфганг, крепко обнимая того, над кем, как и надо многими другими, будет ещё не раз шутить. Но кого целовать, единственного, будет всерьёз. — Я уже жду премьеру твоей оперы, — прошептал Антонио, нежно проводя пальцем по расцелованным и припухшим губам того, кого ещё не раз, как и многих других, поставит при необходимости на место, но единственного, кого будет при этом любить и о чьих чувствах при этом будет думать. — Почему? — улыбнулся Вольфганг. — Я могу показать тебе ноты, сыграть что захочешь. Все равно ты единственный, кто по-настоящему понимает мои творения. — Чтобы потом мы отпраздновали премьеру и поехали ко мне, — пропел Антонио, покрывая шею млеющего юноши лёгкими поцелуями. — Для этого премьеры можно не дожидаться, — рассмеялся Вольфганг, полностью расслабляясь в руках своего возлюбленного.

***

— А я вчера с герром Сальери целовался, — хвастался Моцарт да Понте. — Ох уж эти ваши шуточки, Вольфганг! — смеялся и вздыхал придворный поэт, не замечая, как Антонио Сальери очень многозначительно посмотрел на Моцарта, а тот засиял, предвкушая ночь, после которой композиторы будут… ну очень вдохновлёнными!