Mute beauty

      Энн попала в объятия собственного кошмара, когда стала посещать госпожу Ким: ей лезли в мозг, заставляли раз за разом переживать травмирующие воспоминания, которые хотелось спрятать глубоко в себе. Проблем добавляло и то, что господин Ким увидел её в коридоре, когда она падала в объятия его сына, а он перебирал её тёмные короткие волосы, говоря, что совсем скоро всё будет хорошо, ведь Донхёк уже набрёл на след нужных людей. Затем они удалились в комнату, и отец в тот момент подумал, что эта девушка связана с криминалом, из которого Бобби хотел вытащить свою возлюбленную; возможно, это будет не совсем законный способ, и господин Ким желал разузнать всё, что касалось загадочной незнакомки.       — Я знаю, что под нашей крышей живёт один человек, имени которого я даже не знаю, — мужчина поймал сына на лестнице, когда тот перескакивал через ступеньку, направляясь на улицу к машине, что довезёт его до больницы, где заканчивала приём у психиатра Энн. Всё внутри сжалось, потому что Бобби был не готов пока знакомить возлюбленную с родителями, но раз уж заметили девушку, то давать заднюю поздно — вперёд и только вперёд. — Я хочу познакомиться с той, с которой ты делишь комнату.       — Хорошо, — после недолгих размышлений произнёс молодой человек и слегка кашлянул. — Я вас познакомлю.       — Сегодня на ужине у семьи Им, — господин Ким отрезал все пути к отступлению, указывая познакомить не сейчас, а сейчас же — ждать он был не намерен, как и лишний раз стелиться перед сыном, ведь кто он такой, чтобы унижаться перед младшим. — Если это — та девушка, которую ты предпочёл Чевон, надеюсь, ты не забыл наш уговор, хоть и прошло уже много времени с момента его истечения, то мы с мамой особо желаем с ней познакомиться.       — Хорошо, — внутри всё скрутило вновь, потому что Дживон откровенно забыл про договорённость — был занят поисками Энн, внутренними демонами, а теперь организацией банальной вендетты, которая может очень плохо закончиться. — Вообще без проблем, отец, мы прибудем вместе, но сейчас я уеду.       Весь путь до больницы Бобби думал, даже соблюдал все правила дорожного движения, хотя разговор с родственником отнял много моральных сил и энергии — Ким ощущал себя выжатым лимоном и не знал, как это состояние преодолеть без лишних потерь. Он стучал пальцами по рулю, а потом и вовсе некоторое время сидел в салоне на парковке — всё не мог придумать, что делать, ведь вечер стремительно приближался, а у него не было абсолютно никаких мыслей. Решив, что всё прояснится после разговора с Минхи, мужчина вышел из салона и направился прямиком в здание, пряча ключи в кармане куртки; снова обыденный маршрут до нужного кабинета, у которого уже сидела девушка, и сейчас она будто стала казаться ещё хрупче, чем есть на самом деле.       Энн сегодня оделась в кремовый брючный костюм, новый, что она заказала совсем недавно в интернет-магазине, внизу, в раздевалке, её ждала тёплая парка, и сейчас она вздрогнула, оказавшись в объятиях Дживона. Будто бы почувствовав энергетику постороннего человека, что был близок её пациентке, из кабинета с пачкой салфеток вышла госпожа Ким и посмотрела на мужчину, намереваясь с ним поговорить напрямую. Так забавно — Минхи будто бы переманила на себя стиль своего врача, стала одеваться в очень похожую одежду, вести себя стала чуть иначе, хотя нутрянка осталась такой же, какой и была — сломленной, с размытыми границами личности и немотой, которая никак не побеждалась. Именно по поводу этого всего доктор Ким и захотела поговорить, потому что случай девушки, что сейчас плакала в коридоре, был особым и очень сложным.       — Я не скажу, что мы идём к прогрессу, — решила говорить сразу прямо, дабы дать понять, что всё лечение может быть напрасным или вообще бесполезным. Да, с одной стороны, женщина дала клятву Гиппократа и просто обязана хоть чуть-чуть улучшить ситуацию, но прогнозы были совершенно темны и непонятны. — Я бессильна.       Самое страшное, когда врач говорит, что он бессилен, и в тот момент Дживон не испытывал злости из-за потраченных денег или же из-за отсутствия результата, ему было не по себе от осознания того, что его возлюбленной никак не могли помочь, а она обхватывала тонкими руками его плечи, говоря тем самым, что нуждалась в его защите. С хорошим врачом, что банально не смогла ничего сделать, пришлось распрощаться, пускай всем было грустно и тяжело — целый месяц практически ежедневных приёмов не принёс никаких результатов — ни плохих, ни хороших, потому Энн странно «плыла», когда ехала рядом с Бобби. Но, на её удивление, они не направлялись домой, очень даже наоборот, дальше от дома, и девушка успела запаниковать и надумать себе много чего: возможно, Дживону она не нужна и он возвращал её сутенёрам? Может, надоела, потому хотел отвезти к Ханбину, чтобы уже он позаботился о бывшей проститутке?       — Ты чего плачешь? — взгляд Кима был удивлённым, когда он остановился на парковке перед торговым центром, потому что заметил слёзы, что не должны были в данный момент времени присутствовать на красивом женском лице. Он отстегнулся и прижал к себе Энн, что уткнулась в его куртку, сотрясаясь в безмолвных рыданиях; пессимист по жизни, она боялась, что случится самый худший сценарий, потому и напридумывала невесть что. После небольшой истерики ей пришлось достать телефон, что купил недавно Дживон, и написать краткое «я подумала, что ты хочешь от меня избавиться», и после этого Бобби буквально выпал. — Минхи, дорогая, ты не вещь, чтобы от тебя избавляться.       «Но я была вещью».       — То, что ты ею якобы была, не должно играть никакой роли. Ты теперь другая, а самое главное — ты моя, — Дживон повременил со словами, а потом улыбнулся, ласково проводя пальцем по холодной женской ладони. — И я люблю тебя. Поверь. В мыслях никогда не было от тебя избавляться.       В салоне вечерних платьев Энн потерялась в разнообразии тканей, форм и цветов, а когда смогла вынырнуть, то в руках оказалось несколько лёгких юбок с такими же тонкими лифами, которые так и просились на тело. Девушка скрылась в примерочной, в то время как Дживон подбирал себе костюм, подозвав консультанта, а когда Минхи показалась из-за шторки, то Ким просто бросил все дела, перестал слушать молодого человека рядом и осматривал девушку, что была одета в белое платье — рукава до самых запястий, глухой полупрозрачный воротник, чёрный пояс, чётко сидящий на талии. Конечно, немного строго, но, кажется, Ан только оно и понравилось — остальные были сняты с вешалок и практически брошены на пуфике, и ткань скрывала все шрамы и показывала достоинства, которые у фигуры девушки были.       — Ты прекрасна, — практически прошептал Бобби. — Ты его хочешь? — Энн с готовностью закивала, расплывшись в улыбке. — Тогда иди переодевайся и отнеси его на кассу.       Костюм был выбран буквально за пару минут, и вот уже с лёгкой руки Дживона и его карточки всё было оплачено и тщательнейшим образом упаковано; молодые люди вышли из магазина, сразу направляясь к своей машине и согреваясь уже в салоне. Времени до ужина оставалось ещё много, но требовалось ещё привести в порядок внешность Минхи, и мужчина, пока вёл к дому, звонил в один из салонов, услугами которого как-то пользовалась невеста Джинхвана, и вызывал визажиста и парикмахера в одном лице на дом.       «А куда ты нас так собираешь?» — пришло сообщение на телефон, и Бобби струхнул — чёрт, не сказал же о планах на вечер и вообще, что отец её уже видел и очень сильно хотел познакомиться. Мужчина откашлялся, паркуясь, а потом перехватил пальцы Минхи, что вопросительно посмотрела на него и немного нахмурила брови, ожидая, что же он скажет.       — Мы едем на ужин к одной семье, там родители хотят с тобой познакомиться, — девушка почувствовала странную скованность в груди и отвела взгляд — всё же побаивалась столкновения с отцом и матерью Дживона, которые незнамо что сейчас о ней думали. У неё ни разу за всю жизнь не было моментов, когда приходилось общаться с родственниками возлюбленных, в последний раз она любила в средней школе, да не посмела даже на день святого Валентина к тому старшекласснику подойти и признаться. Потом все ощущения, все приятные эмоции атрофировались, стоило ей попасть из-за долгов отца к тем ублюдкам, кажется, только сейчас начали восстанавливаться, а теперь всё снова заставило скрыться, закрыть створку раковины и дрожать.       «Я не хочу никуда ехать», — вновь было написано на экране телефона, и Энн замотала головой, отстраняясь от Дживона и отстёгивая ремень безопасности. Она чувствовала, что будет лишней в любом семейном кругу, в любых посиделках, пускай даже с друзьями мужчины, потому что она — не они, она слишком другая, отличающаяся от них социальной ролью, положением, в котором находилась низко, и даже не имела права ступать на тень Бобби. Она шлюха, как таковой была, так такой и останется, потому что не способна ни на что, кроме продажи собственного тела и ублажения мужиков с трассы. Приятно ли иметь жену, что раньше работала проституткой, когда приходилось порой ездить в ближайшие больницы с адской болью во всех щелях и зашивать всё, потом воздерживаясь от половых контактов порой по несколько недель?       Нет, это не приятно, это должно ущемлять достоинство обычного среднестатистического мужчины, а уж тем более человека из высшего общества, которому подавай девственницу без тараканов в голове и способностью родить. Минхи не хотела детей, всей ответственности, что их появление на неё возлагало, и просто сломалась уже сотенный раз, когда Бобби произнёс «я люблю тебя». Она сомневалась в себе, в своих чувствах, в его отношении к ней, а потом, как только ком подступил к горлу, девушка покинула салон автомобиля, хватаясь за собственные плечи и пытаясь тем самым отгородиться от всего мира. Её тянуло внутрь тёплого дома, что ей нравился, потому Энн, не слыша окриков Дживона, устремилась ко входу, практически сбивая с ног служанку и в истерике стаскивая с себя парку. Бобби неотступно следовал за ней, будто бы пытаясь остановить, и как только его рука обхватила тонкое запястье, Минхи замерла на месте — слишком хорошо знала, что этот жест — подчинение, стремление к власти над определённым человеком, и после этого могло следовать буквально всё, что угодно тирану: изнасилование, насильно залитый в глотку алкоголь, разбитая бутылка прямо во влагалище. Был бы голос — девушка бы закричала что есть мочи, разрывая связки и обнажая всю суть её ужаса, но она смогла лишь посмотреть на Дживона глазами, полными слёз.       И жаль, что ни он, ни она не заметили, что на лестнице показалась семейная чета Ким, что пристально стала следить за разворачивающимися прямо перед их глазами событиями.       — Минхи, я не понимаю, мы купили всё, ты готова была ко всему, тебя так пугают мои родители? — девушка внезапно осторожно кивнула, постаравшись отступить на шаг, но у неё этого не получилось, ведь Бобби держал слишком крепко. — Но мы же с тобой это уже обсуждали, ты была готова, даже специально стала учить язык жестов, потому что мой папа его знает, а теперь даёшь заднюю? Минхи, чёрт тебя дери, — на этих словах Энн вздрогнула, потому что каждое слово, что было связано с сексом, причиняло ей боль, — ты и от меня так можешь в любой момент отказаться?       А Минхи этого не знала — откажется ли, прижмётся ли, потому что окончательно в себе запуталась, не знала всех своих желаний и просто терялась, что сказать. Это её первые отношения, неудивительно, что ей проще уйти, замкнуться в себе, но никак не обсудить какие-либо моменты, стоящие острым углом в глотке. Ей хотелось вырвать руки и умчаться в комнату, запираясь и плача, но одновременно она желала наброситься на Дживона, обнять, насытиться его энергией, став своеобразным вампиром, и осознание, что она на перепутье, выжигало в грудной клетке всё живое, что там оставалось.       Для родителей Бобби всё это было сродни какому-то спектаклю, на который они не покупали билеты, но они продолжали следить за развитием событий, чтобы узнать концовку — то, ради чего порой стоило жить.       — Минхи, я давно хотел это сказать, — всё тело сковало, потому что девушке казалось, что её сейчас морально расчленят словами, а потом куски раскидают по всему Сеулу без возможности сборки по частям, потому что специализированных мастерских по починке людей просто не существует в мире. — Выходи за меня замуж.       Энн сломалась. Сломалась уже который раз за все года своей короткой жизни, потому что сейчас она не знала, что вызывало больший панический страх, смешанный с ужасом и отвращением к себе, — это предложение, такое нелепое, или же её собственная реакция, когда черты лица исказились, а голова замоталась из стороны в сторону. Это страшно — делать столь ответственный шаг, порождать у человека надежды и разбивать его о камни, потому что ты банально не готова немыми губами произнести «да», а потом улыбнуться и пойти навстречу собственному счастью. Осознавал ли Дживон все риски, что если бы вскрылось, что его жена — бывшая проститутка, то его мир никогда бы не стал прежним, а репутацию посрамили в первых рядах его друзья? Наверно, не особо, ведь любовь дала ему крылья, перья в которых скреплялись не воском, для полёта, а Энн сейчас безжалостно их вырвала и растоптала, потому что «нет» всегда больно, всегда ощущалось под рёбрами и выжигало изнутри.       — Может, ты подумаешь? — молящий тон был незнаком ни его отцу, ни уж тем более матери, они переглянулись и только потом заметили в глазах сына самые настоящие слёзы, которые вызвала девушка, что за весь диалог не проронила ни слова. — Господи, Минхи, пожалуйста, покажи хоть кивком, что ты подумаешь, что это не окончательное решение, потому что я не могу и не хочу быть без тебя, ты мне дорога больше, чем все остальные люди, только с тобой я настоящий. Прошу, Минхи…       Может, порой и правильно обвинять девушек в том, что у них жестокие сердца, каменные лица и ненастоящие слёзы, но сейчас Дживон ни в чём не мог винить Энн, что крошечными шагами уходила назад, дальше от него, дальше от всех чувств, с которыми, как казалось до этого, смирилась, которые приняла. Любовь — это страшно, совместная жизнь — это ужасно, и нет никаких слов, что выразили бы то, как Минхи чувствовала себя в присутствии Кима, что по-настоящему её любил и заботился. Она разбила его сердце и надругалась над осколками, смогла лишь жестами показать «прости», а потом побежать вверх по лестнице, где, к своему ужасу, обнаружила родителей несостоявшегося жениха; лишь через секунду она поклонилась им и со слезами на глазах убежала в комнату, где заперлась и дала волю всем своим эмоциям.       На первом этаже разбилась ваза из китайского фарфора, послышался сдавленный рёв, и всё стихло, — даже когда Дживон захлёбывался в крике, он старался себя сдерживать, но сейчас самоконтроль давался ему с трудом. Сидя в окружении синих осколков, что могли его поранить, он понимал, что жизнь с Минхи — это не сказка со счастливым концом, когда они смогут победить вместе все болезни, а потом прийти к взаимопониманию и самой настоящей взаимной любви. Их совместная жизнь — это горы сомнений, страха и морального насилия друг над другом, там не будет ничего хорошего, лишь беспросветная мгла, которую не осветит даже самая что ни на есть яркая лампочка.