Кровь с молоком

      Их сражение... Тянулось. Тянулось бесконечно, выматывающе. Уничтожающе. Хордпрайм побежден, Энтрапта... Пусть назовут они это освобождением. Главный бой, бой их агонизирующих душ, ждал впереди. Столько лет, начиная, может, с невыносимого предательства, или раньше — с той, которую всегда любили больше — столько лет длилась их непримиримая борьба.       Дружба, говорили они. Ядовитое слово. Соперничество, говорили они. Слишком легкое. Ненависть. Ревность. Боль.       Катре стоило отбросить все это сейчас, перестать бесконечно прокручивать в голове все те вещи, сводившие ее с ума, но она не могла. Не могла, отбиваясь от вновь отлитого меча, уворачиваясь от кулаков, черт знает чего еще — конечно, Она обзавелась еще и чем-то новым! Конечно, предательница (предательница, предательница, они все предатели! Все, все до единого, каждая прогнившая душа здесь, каждое мерзкое создание, смотрящее не то с ужасом, не то с отвращением, будь они прокляты!) Энтрапта сделала для нее что-то! Конечно, предательница Скорпия помогла ей! Конечно, гнусные Дабл Трабл посмеивались над ней, несомненно, когда все они... Все они... Все они были где-то без нее! Острая боль. Мерзкий звук стали в плоть. Едкий вкус на языке. Последний воздух из легких. И, пожалуй, самый отвратительный запах в ее жизни — горящая плоть. Агония. Пронзительный (небо, Адора, какая же ты иногда громкая) крик. *** Спала ее форма, пропала ее сила. Кровь на руках, пепел в волосах никуда с ними не исчезли. Картинка перед глазами никуда не исчезла. Чудо не произошло. Принцесса убила грязно, с кровью и жаром. Руки дрожат, нет, все тело дрожит, она бессмысленно тянется к пеплу, что остался после... После... Гребет к себе, но то словно песок, сочится сквозь ее пальцы. Перед глазами мутно. Щеки колет от чего-то. Слезы. Кажется, голос сел. Она себя не слышит. Она снимает свой пиджак. Собирает то, что осталось, туда. Хорошо. Теперь оно никуда не денется. Поступь нетвердая, муть не уходит, качает из стороны в сторону. Но Адора идет. Там, впереди, они все. С ранами, с кровью, их или не их, на руках, с бесконечной болью в глазах. Они что-то выкопали. Адоре требуется время, чтобы понять, что. Руки разжимаются, пепел сочится в могилу. Волосы липнут к лицу. Мокрое уже все. Рыдания идут откуда-то из груди, не дают дышать. Хорошо. Она сейчас и не хочет. К ней неслышно подходит фигура. Шедоуривер. Та, что была им как мать. Верно древнее изречение — родители не должны видеть смерть своих детей. Катра бы зло усмехнулась. «Какая нам мать эта манипулирующая тварь, Адора? Она всегда любила только тебя» Ошибаешься, Катра. Она любила всех нас. Шедоу Вивер начала оголять грудь. ***       Адора, заметив краем глаза оголенные персы своей, давно растерявшей любой авторитет, материнской фигуры, ахнула и, стиснув зубы, разжала дрожащие кулаки, откуда комками посыпал влажный от вспотевших рук пепел.       Из груди колдуньи помчали тонкие белые струи. Молоко. Адора не видела его еще с тех самых пор, как ведьма теней взяла еще совсем маленькую девочку под свое крыло. Какого черта она вообще это помнит.       Молоко залило землю вперемешку с пеплом почившей Катры и забрызгало штаны Адоры коричневыми маслянистыми пятнами. Адора подняла голову и посмотрела в глаза своей бывшей мачехи, не дождавшись ответной реакции, она посмотрела на грудь. Она... Есть. Адора снова уставилась на могил, где уже образовался приличных размеров прудик. Девушка медленно опустила в него дрожащие руки, немного подождав, она поднесла полные мерзкой грязи ладони к лицу и- сделала глоток.       Адора, быстро и громко хлюпая, опустошила импровизированный ковш. На её глазах поступили новые слезы, сменив на страже уже высохшие старые. Даже так... На вкус Катра не изменилась... Адора посмотрела на закончившую лактацию Шедоу Вивер, и с глазами, полными боли, широко улыбнулась. Спасибо, Шедоу Вивер, очень вкусно.