Инджастис

      — ну, давай! Нужно сыграть еще ра-а-аз! — жалобно кричал Фил, утыкаясь в крышку рояля лбом, и стучал кулаком по ближайшей стене.       Трэвис же безразлично смотрел на входную дверь, лёжа левой щекой на клавишах. Он пять минут назад обессилено упал на них, ведь закончил играть одну и ту же мелодию уже в пятый раз, заставляя Фостера зажмуриться от беспорядочного излива несочетающихся звуков.       — Трэвис, пожалуйста, тебе нужно готовиться! — не унимался парень, приседая теперь на корточки с правой стороны рояля и загораживая другу обзор на дверь, что вот-вот должна открыться и впустить в эту комнату ещё двоих людей.       — не могу я на нем играть, — Трэвис перекатывается на другую щеку и снова звучат эти мучения для ушей Филиппа, который с недавних времён неожиданно для самого себя стал великим ценителем классической музыки. И немного рока, — и я устал.       Фостер схватился за голову и протяжно завыл, практически подскакивая на месте, зажмурил глаза и запрокинул голову. Он, конечно, понимал, что Трэвиса гложет печаль уже не первую неделю после того, как он около часа неотрывно смотрел на горящую груду лакированных и покрытых чёрной краской досок. Было чувство, будто все детство сгорает на его же глазах. А самое больное то, что он ничего с этим уже не может поделать.       Новый рояль привезли почти сразу, и первый раз за него сев, Трэвис чуть не расплакался. Тот расстроенный и давно уже непригодный для игры старичок, простоявший в школе около лет пятидесяти, а блондину прослуживший все детство, отрочество и юношество, примерно с пяти и до нынешних почти семнадцати лет, никак не выходил из головы парня, навеивая легкие воспоминания и о себе, и о добром учителе в классических чёрных брюках, немного потертой бледно-красной рубашке, что выглядывала из-под вязаного старческого жилета, и, конечно, о том, как Трэвис сбегал сюда, играл бывало ночи напролёт, лишь бы не быть дома, не реветь в подушку от одиночества и собственной жалости. Уж лучше так, чем снова быть наказанным. Хотя, за отсутсвие ночью в кровати он все равно получал на следующий день, причём раза в два жёстче.       — так, — Фил выдохнул и подошёл к Трэвису сзади, — для начала, убери своё лицо с грязных клавиш, — блондин послушно, но очень лениво и медленно, поднял голову и выпрямился, тщетно пытаясь разлепить веки, — а во-вторых, — Фостер положил тёплые руки Фелпсу на плечи и наклонился прямо к его уху, — знаешь что? Если ты сыграешь, мы пойдём ко мне, и я снова побед… побеж… блин, и ты снова проиграешь мне в Инджастис, как в прошлый раз.       — ну ты и жук, давишь на больное, — усмехается Трэвис и слегка приподнимает уголки губ, — ладно, но только один раз.       — ес-с, — Фил снова победно жмурится и сжимает одну руку в кулак, рывком притягивая к боку локоть. Он знает, что перед приставкой в уютной комнате тёмных тонов, где нет ни одной иконы и креста, Трэвис никогда не сможет устоять. К тому же они ещё и каждый раз на эти пару часов остаются дома у Филиппа абсолютно одни, покупают колу с чипсами и «по лютому грешат», как постоянно шутит сам синеволосый.       — что тебе? — спрашивает Трэвис, поочередно разминая затертые пальцы, проворачивая кисти, издающие ряд глухих похрустываний, и потирая набитые костяшки.       — давай ноябрь*, — с какой-то детской радостью мурлыкнул Фил, подсаживаясь близко к Трэвису на длинную узкую скамеечку, приваренную ножками к роялю.       — слишком долгая.       — тогда… хм-м-м, — парень ненадолго задумался и невольно поджал губы, — тогда одинокий день!       Трэвис прыснул себе под нос, отвернувшись в сторону.       — только не заставляй меня петь, — с улыбкой говорит он, вспоминая начало мелодии и примерный тембр.       — а ты можешь?!       — нет, конечно. Это попросишь у Фишера.       — а Салли разве поёт? Как-то неудобно у него просить…       Снова Фелпс усмехается с наивности Фостера, устало прикрывая обрамлённые синяками недосыпа и усталости глаза.       — поёт, поёт, — мельком глядит на удивленное лицо Филиппа, которое от этого взгляда и усмешки моментально краснеет.       — а Ла…, — начинает возражения синеглазый, но Трэвис вовремя затыкает его, извлекая из-под нажатия на клавишу первые ноты мелодии.       По началу она довольно спокойная и безумно приятная ушам, хоть и отчасти грустная. Настолько, что Фил прикрывает глаза и начинает из стороны в сторону ритмично покачиваться. Трэвис добавляет еще один ряд мелодии, плавно переставляет худые бледные пальцы, наклоняясь то вперед, то слегка подаётся назад, тянется к новым клавишам и буквально через сорок секунд он с силой жмёт на минорные тона, резко вдавливая их в рояль. Он хмурится, а мелодия наращивает темп и громкость.       Только печальное лицо Трэвиса выдаёт его с потрохами. Он опять задумался так глубоко, погружаясь с головой в собственную игру, что не замечает ничего вокруг. Подушечки пальцев горят, как и вспыхнувшие щеки, парень жмурится и начинает тяжело дышать. Фил видит это все, и ему так нравится каждый раз наблюдать за таким Трэвисом. Чувственным и податливым, слабым, грустным, отвергнутым, открытым и погружённым, таким, какого может видеть только один человек, и это сам Филипп Фостер, сумевший укротить дикого зверя, словно маленького бездомного котёнка. Синеволосый расслабленно ложится на плечо блондина, но тот попрежнему не замечает, только наращивает скорость, временами дергается и дышит рывками в такт музыке, поджимая губы.       Дверь тихо открывается, с небольшим скрипом пригибаются под чужими ногами половицы и Фил приподнимает голову, поворачиваясь в сторону звука. Он улыбнулся и кивнул, намекая на то, что бы пришедшие зашли полностью и закрыли за собой дверь на замок, потому что пары лишних глаз Трэвису, как оказалось, уже много.       Они все завороженно наблюдают за тем, как блондин отталкивается от клавиш, как покачиваются его блестящие светлые волосы, и как больно ему это играть, хотя ни с чем болезненным в его жизни эта композиция не связанна. Она просто очень подходит под описание всего, что за свои долгие годы Трэвис успел пережить. Его руки дрожат, ладони запотели, а рукава кофты в полоску сползли на пальцы, отчего играть становится сложнее, но он в порыве своих жутких и остро режущих эмоции просто не в силах остановиться, сложно даже представить как долго он заучивал все эти ноты, которых, кажется, несчётное количество. И от сюда выкатывается ещё один вопрос: а хотел ли он этого, или заставлял себя?       Мелодия подходит к концу и Фелпс играет уже с закрытыми глазами. Дыхание стало реже, сердце уже не так сильно колотится и Трэвис отпускает очередной катарсис. Это было быстро и не ново для него, а вот остальные трое людей оцепенели, не двигаясь, с почти открытыми ртами. Салли еле держит в руках чехол с гитарой, Фил сдерживает слезы, сам не понимая радостные они, или же от печали, а Ларри быстро меняет лицо с «фейс-ин-спейс» на ухмылку.       — красиво играешь, Трэ-э-эвис, — хриплым басом тянет патлатый и ещё больше улыбается.       Трэвис как будто очнулся от какой-то прострации, сразу заметив приклеенного к стене протезника и главного-металиста-на-районе рядом с ним, который с каждым днём все больше походит на обдолбана из подворотни с немытой башкой.       — приткнись, Джонсон, — рычит Фелпс, подрываясь из-за скамейки и хватая свой рюкзак, — пойдём, — обращается к Филу, чью голову своей резкостью нечаянно откинул назад.       Расстояние от рояли до двери и, соответсвенно пришедших парней, он преодолевает за три шага, а Филипп еле за ним поспевает, тихонько в проеме шепнув улыбающемуся Ларри и немного удивленному Салу:       — он сегодня слишком уставший, — неловко чешет затылок, смотря куда-то в пол, — кабинет ваш, ребята.

***

      — как же он меня бесит! — наконец взрывается Трэвис, кидая в стену между шкафом и кроватью рюкзак. Всю дорогу он шёл молча, долго терпел, что бы не наорать на всех, кто попадётся под горячую руку, — хуемразь ебаная, ходит, своими патлами грязными размахивает, ещё и этого везде за собой таскает!       Блондин кричал громко, но знал, что Фил ему на этот счёт ничего не скажет. Синеглазый с самого начала зашёл на кухню за холодной колой, которой в трехлитровой бутылке осталось чуть больше половины, и новой пачкой чипсов, хотя у него в комнате уже есть пара недоеденных, позволяя другу перебунтовать.       — успокойся, Трэвис, он ничего плохого не сделал. Ларри на самом деле хороший, просто ты плохо его знаешь, — спокойно говорит Фостер, заходя в комнату с едой в руках, — запусти пока игру лучше и заканчивай беситься по всяким пустякам.       Со стороны Фелпса доносится громкий, тяжёлый и крайне недовольный вздох, но он всё-таки решает не продолжать возмущаться, а лишь падает на пол перед плазмой и нажимает на кнопку сбоку. Экран ярко зажигается белым цветом, отражаясь в глазах Трэвиса, пока он безразлично пялит куда-то в стенку.       Фил через минуту усаживается рядом, взяв из ящика в столе джойстики, и быстро перелистывает все имеющиеся у него в арсенале игры.       — ну, готов проигрывать? — он как-то нагло улыбнулся, смотря на Трэвиса, который безмятежно глотал колу прямо из горла.       Блондин вскинул правую бровь, бросив на Фостера лишь взгляд азартно-злых янтарных глаз, что в то же время горели детской радостью. От таких переглядываний и этой способности Трэвиса в своей нахальной манере поднимать одну бровь, сердце Филиппа пропускало удар, а к лицу приливала кровь, и парень, смущённо отворачиваясь, пытался все это скрыть. Ему безумно нравится, когда Фелпс так делает, и прятать свои фетиши на чеширскую улыбку итак очень сложно, а Трэвис ещё и подливает масла в огонь глупыми усмешками, ведь он видит все. И очень давно. А Фостер надеется, что единственный пока знает о своей безумной влюбленности.       — а ты, я вижу, вздумал мне поддаваться, — Трэвис пододвигается ближе, отставляя открытую бутылку в сторону, — ну, выбирай персонажа.       Пока смущенный Фил приходил в себя, Трэвис уже выбрал Джокера, хотя обычно его выбор падал на Атроцитуса, либо Дэдшота, но сегодня все почему-то захотелось сделать по-новому. Филиппу оставалось на выбор буквально пятнадцать секунд, и он как всегда вышел за Чаровницу.       «ну все, я ему точно проиграю — взмолился Фил, разминая шею, — я вообще играть не могу после того дурацкого взгляда. Блин, ладно»       Игра началась как-то слишком резко. Для Филиппа. Возможно, из-за того, что он все ещё где-то в сиреневых облаках дышит гелием, а может просто потерял сноровку, ведь не играл довольно долго по собственным меркам.       Трэвис расслабленно откинулся на кровать спиной, применяя несложные комбинации, которые, даже будучи несложными, валили жалкую Чаровницу на пол. К тому же, он никогда не стремился выигрывать, но это работало лишь в случае с Филом, потому что видеть его счастливую улыбку после очередной победы было, наверное, одно из чудес света. Да и проигрывать ему не так обидно, когда понимаешь, что если напряжешься, то точно победишь.       — знаешь что? — ровно спрашивает Фелпс, когда уровень жизней персонажа противника становится в два раза меньше, чем у Джокера.       — ммм? — Фил сосредоточенно кусает правый край губы, не отрываясь от экрана, потому что шанс остаться побеждённым с каждой секундой растёт и растёт.       — ты очень, — пауза, — сильно, — снова пауза, но уже короче, — палишься, — берет в руку колу, после выигрыша в первом раунде и снова заливает в себя несколько больших глотков.       — в каком смысле? — у Фила резко ладошки запотели, хочется подуть на них холодным воздухом или облить ледяной водой, слишком уж в этой комнате за пару секунд стало жарко. Ещё и жар от плеча Трэвиса, к которому Фил прижат прямо сейчас, кажется, даже начинает мешать свободно дышать.       «Не коси под дурака, все ведь понимаешь», — Трэвис сощурился, пока эта мысль зависла у него в голове.       — ты знаешь, о чем я, — возможно, слишком самоуверенно, но кто не рискует, тот не пьёт шампанское, верно?       — нет, не знаю, — голос подростка, так внезапно и быстро оказавшего придавленным жесткой подошвой ботинка к полу, чуть не дрогнул.       Трэвис отбросил джойстик в сторону, вставая на колени, и, оказавшись прямо напротив бедного Фила, поставил руки по обе стороны от него, шепотом начиная приводить свой план в действие, — не прикидывайся.       Фостер слишком громко сглотнул, о чем тут же пожалел. Впалые щеки мгновенно вспыхнули что у одного, что у второго, но только Фил таял под напором Фелпса, а последний лишь нагло смотрел в его большие, напуганные синие глаза, в которых зрачки уже радужку, наверное, скоро перекроют. Прям как кот, смотрящий на пойманную взглядом добычу.       — ты все думаешь, что я не замечаю, — Трэвис отрывает от кровати левую руку и невесомо цепляет холодными сухими пальцами подбородок мальчика, который, кажется, сейчас ёбнется в обморок, его бедного уже лихорадит, а сердце стучит так, что ритм отдаёт аж в виски, — но это все слишком наивно, даже для тебя.       «Наивно? Да что это вообще значит? Хватит загадками говорить!» — сам не понимая, что им движет (видимо, чужое горячее дыхание на собственных губах, или касание кончика его носа о проколотое правое крыло своего), синеглазый подаётся вперёд и накрывает довольную чеширскую улыбку своими забитыми дрожью губами, закидывая обомлевшие руки на его тонкую бледную шею, от которой так приятно несёт мужским одеколоном.