Демон из голубой страны

Саске злобно и несдержанно ухмыляется в воротник своей кипенно-белой рубашки, когда слышит в разговоре за соседним столиком свое имя. Ему мерзко от того, что эти грязные и отвратительные рты, гогоча и похрюкивая в своей мерзости, совершенно не стесняясь его присутствия, не боясь проклятия зловещего бумеранга, говорят о нем так, будто бы он пустое место, отчего-то имевшее честь заслужить их королевское внимание. Тонкие губы вновь и вновь складываются в пугающую, аналогично омерзительную, но гораздо более честную гримасу, пока в уголках застывают после долгого кипения капельки яда, которые вот-вот готовы сорваться вниз и по вине этих животных запачкать идеально чистые уголки его сорочки, которую он, глупый и наивный подросток, тщательно погладил с утра, прежде чем надеть в школу. Хочется вскочить со своего насиженного и теплого места, набрать в ходуном ходящую грудь побольше прелого школьного воздуха, а в дрожащий рот - пинту пенистой и липкой слюны, с большим трудом собранную внутри, чтобы со всей силы перелететь за соседний стол, в грязный хлев, ареал обитания этих тварей, портящих ему жизнь день ото дня, и смачно харкнуть в их кривые и уродливые ебасосы, которые имели наглость повернуться в его сторону. Честное слово, как же заебало. Саске привычным усилием воли, которую он тренировал всю свою сознательную и не очень жизнь, берет себя в руки и до отвратительного привычно молчит, пока ученики поливают его отборным дерьмом всего лишь на расстоянии метра. Он чувствует себя так, будто ему насрали в душу. Нет, он ничего не ожидал от этих людишек, которые находятся здесь, относительно рядом, потому что должны, обязаны и так далее по списку. Но, ебать всех их в рот, как же неприятно становиться той самой белой вороной, о которой поют песни, складывают легенды и сочиняют корявые и уебистые стишки на потеху людям, которые считают себя литераторами. Быть изгоем - хуево, Саске знает, он подтвердит. Его плечи с накинутым на них синим джемпером невольно вздрагивают от горячей, обжигающей волны ненависти, которая поднимается откуда-то снизу, с грубой кожи отвергнутых обществом пяток, прошивает все его маленькое тело, как удар молнии в летнюю грозовую ночь, ебашит его видавшее виды сердце разрядом в злополучные двести двадцать, после чего, как ебанутая кривая линия, сбежавшая с урока геометрии, со всей силы ударят ему в голову, вызывая тошнотные бом-бом-бом, которые и провоцируют его болезненные судороги и неконтролируемые дерганья. Нет, Учиха Саске умеет держать себя в руках. Его выдержка совершенна, ему нет равных, если дело касается вопроса сделать самое сучье лицо в школе, но ненависть, которая не перестает раз за разом изрядно пидарасить его внутренности, изрядно подводит. Мальчик не позволяет себе сутулиться, но плечи, только-только пережившие очередной предательский дерг, физически ломает от того, как сильно ему хочется их согнуть. Нельзянельзянельзя, иначе стадо вокруг него решит, что он сдался, сломался, сделался мягким и совершенно никаким, что теперь можно просто подойти и бессовестно измучить его и без того раненое, да и откровенно переебанное жизнью тело, что теперь можно, что это - всеобщее развлечение и награда за то, что терпели такую отвратительную персону столько лет. Ходили рядом с ним по коридорам, учились у одних учителей, уплетали сахарные булочки в столовой на первом этаже. (Как будто Саске не знает, что его присутствие здесь никого не останавливает от того, чтобы вести себя как последняя мразь, унижать, втаптывать в грязь, словно он - ничто, на которое можно положить огромный член). (К слову, такой же огромный, как и тот, на который Саске, как знают все вокруг, дрочит с упоением, с небывалым восторгом и восхищением, натирая при этом свой собственный и, да-да-да-еби-меня-как-суку, без капли стыда ляпая все вокруг своей вонючей пидорской спермой). Ебучая карма, как он надеется, покарает их за него. Демон, обитающий то ли где-то под небом, то ли глубоко под землей или, вообще похеру, на опушке огромной голубой страны, где вечно сияет солнце, и светит семь радуг сразу, собственной персоной явится к каждому недоноску, который когда-то задирал его, после чего сначала выцарапает каждое оскорбление, прилетавшее в адрес Саске, на их жалких телах, уж точно не забыв при этом самые сладкие и сокровенные их участки по типу такой нежной кожи на внутренней стороне бедра или обвисшей мошонки, а потом, когда с этой частью спектакля в честь Учихи Саске (это все мне? я заслужил?) будет покончено, верный демон выдерет их заплывшие и наглые глаза, заляпав пустые глазницы своей чернильной не-пидорской тьмой, а в самом конце, когда в жалком органе под названием сердце заворочаются лучики позднего понимания, откусит их члены. Каждому. Вы разве не знали, что Учиха Саске пидор?! Да не угораю я, ну! Этот мальчик любит принимать в свою задницу парочку крепких хуев, посмотрите-ка на него. Ха-ха-ха. Как будто Саске не знает, какие члены он предпочитает, будто никогда не трогал себя под громкое и пошлое гейское порево, будто бы только вчера родился в мире, который сплошь и рядом отдан во владение мерзким гомофобам. Хотя погодите-ка... Насчет последнего он был явно не в курсе, окей. Если бы пресвятая дева Мария не перепихнулась бы со святым духом, не выпустив из своего нутра Иисуса, то ничего этого не было бы. Не было бы церкви, ебанутых фанатиков, живущих от поста до проповеди, Библии, религии как таковой - не было бы нихуя. Могла бы возникнуть гомофобия в мире, где нет никаких канонов, которые совершенно едины для всех и каждого и вообще похуй на твой пол, возраст и место рождения? Саске не против бога, он не верит, он отрицает высшие силы, но почему-то в особо поганые моменты своей жизни падает на пол, не жалея истерзанных колен, и плачет о том, что хотел бы родиться у Христа за пазухой, где нет ебущей его во все щели школы, искусственно сочувствующих рож его родителей, и не снимается порно с натуралами. Есть только теплота божественного плеча, которая, мама спаси меня, примет его любым, потому что из-за спины не видно лица мальчишки, на лбу которого отличающая гравировка. Пидорас. Саске несет свое клеймо с гордостью, так что видит бог (он совсем тронулся рассудком, дорогая, если начал общаться с эфемерным старикашкой), что он принимает свою п-р-и-р-о-д-у, блять, данную ему от рождения, что не пытается выпилиться или переделать себя во что-то более правильное, утонченное и естественное, приличное для этого узколобого общества. Бог ненавидит лжецов и геев, очевидно. Бог или кто это на самом деле раз за разом отвешивает Саске знатных люлей, но Учиха знает, уже плавал, что это для его собственного блага, на пользу, для закалки. Прошел естественный отбор - заслужил право на дальнейшую безоблачную жизнь, ебитесь все проблемы от него куда подальше. Когда он сдохнет, он попадет в рай - не может быть и речи! Пидоры заслуживают вечно греть свои сладкие жопки на сахарных облаках, они достаточно страдали при жизни, чтобы избежать этого после кончины. Саске думает о том, что если он умрет и его не пустят на эти самые облака, лужайки, белые дворцы или что такое рай как таковое (?), то он снова обратится к своему старому приятелю - демону, который услужливо помог ему дать пизды обидчикам, и они, как существа, созданные вне жизни, обитавшие за гранью этой мирской и не очень хуеты, сбегут вместе в закат, держась за руки. Не как пидоры, нет. Как создания, познавшие слишком много - как в жизни, так и вне ее. Но основной трабл в том, что Саске - человек, твою мать, из плоти и крови, с работающей нервной системой, на чью жизнь активно и безжалостно, словно жестокие маленькие живодеры на глаза крошечного котенка, давят, давят одноклассники, учителя, немного родители и много родственники, его собственное жалкое существование. Его одноклассники видят, что Саске Учиха доел свой обед (в гордом одиночестве), а это значит, что самое время им поднять свои просиженные задницы, кое-как пригладить мятые штаны и не упустить возможность обозвать его еще как-нибудь, пробежаться по лабиринту его голубой души, чтобы найти там лазурно-яркое местечко, на которое будет так приятно давить, чтобы провоцировать всхлипы-стоны-крики, багровые разводы крови, которая, в отличии от всего прочего, самая что ни на есть красная. Даже у таких как он красная кровь. И это уже может послужить поводом для того, чтобы начать задирать его. Эй, урод, у тебя тоже есть кровь! Считаешь себя нормальным человеком? Да как ты смеешь, дитя пьяного инцеста, считать себя хоть кем-нибудь в этой жизни? Саске понимает в математике и в биологии. Он легко разбирается в тригонометрии и ботанике, решает сложнейшие логарифмы и с легкостью ориентируется в процессе эволюции, но не может понять и не имеет сил прикинуть, почему она самая, вырожденная теорией Дарвина, обошла его окружение? Он имеет все конечности и мозг, способен смеяться над комедиями и имеет любимое блюдо, так почему же, блять, все, что интересует людей вокруг него - это ебаная ориентация, которая вошла в его грешную жизнь ровно тогда, когда он появился на свет, села ему на живот, пока акушерка отошла за пеленкой, подмигнула блядскими красными глазами и сказала: "привет, милый, теперь я твоя на всю жизнь"? Саске не понимает. А, может быть, и вовсе не хочет понимать. Киба ставит ему подножку, когда Саске, наш маленький сильный мальчик, направляется к выходу, который маячит перед ним и воспринимается почти как спасение из огненной пасти. Учиха презрительно фыркает в ответ, когда высоко поднятая голова мешает ему разглядеть эту детскую подлость, чем провоцирует новый приступ агрессии в свою сторону, но ему плевать, честное слово. Ему идут синяки. Он носит их как подтверждение человеческому уродству. Ходить с синюшными от вкусного минета коленками не стыдно, стыдно осуждать чужие шрамы, нанося поверх них свои собственные, куда более кривые и уродливые. Саске не хочет быть холстом для издевательств глупых подростков, однако терпит, собирает уязвленную гордость по кусочкам и знает - его время придет. Его обидчики снова гогочут, когда раздраженный и одновременно веселый Киба, в своих повадках похожий на пьяного мужика, грозит ему кулаком, не имея возможности дать ему по лицу на глазах у учителей. Хотя, откровенно говоря, учителям абсолютно плевать на то, что происходит у них под носом, поэтому Киба проявляет сдержанность, когда позволяет Саске убраться прочь. Достигая выхода, Учиха чувствует лишь усталость и легкую тошноту, вызванную некачественной школьной пищей.

London bridge is falling down, Falling down, falling down. London bridge is falling down, My fair lady.*

Саске надеется, что когда лондонский мост наконец упадет, он проломит ему голову. После чего он, превратившийся в зомбяка, придет и сдохнет от голода на крыльце до боли родной школы, потому что абсолютно все здесь не в силах дать ему никакой пищи. Как иронично. До конца большой перемены целых семнадцать минут. Ноги сами ведут его в библиотеку, и Саске не сдерживает в себе порыв ускорить шаг, чтобы как можно скорее прикрыть за собой тяжелую старую дверь, видавшую если не динозавров, то наверняка мамонтов и неграмотных людей, их седлающих. Мир в стенах школьной библиотеки отличается от грязного тленного мира, который находится совсем рядом, буквально за стенкой от него. Здесь даже дышится по-другому, легкие набирают воздух совсем иначе, поэтому Учиха бежит по пустым коридорам, быстро, делая судорожные резкие движения, потея и задыхаясь от собственной скорости, с абсолютным равнодушием чувствуя легкую испарину на спине, но это совершенно неважно, ему плевать на дискомфорт, вызванный этой физкультурной минуткой, потому что еще немного, и он окажется там. Место, которое можно по праву назвать раем на земле, манит его, как голодного человека приманивает аппетитный бифштекс, как изголодавшегося по ласке мужлана манит текущая доступная девка, как невинного голодного ребенка манит капля молока, появившаяся из груди матери, как отчаявшегося и потерявшегося путника манит луч надежды, сверкнувший перед самым носом. Библиотека похожа на дом. На то, что у нормальных людей принято называть своим домом. Саске смело думает о столике в углу читательской комнаты, когда кто-то спрашивает о его доме. Саске никто и никогда не спрашивает об этом, но тем не менее подросток думает об этом уголке рая на земле с завидным постоянством, его мысли, как намагниченные, возвращаются к одному и снова, и снова, и Учиха понимает - все, он пропал, то, живущее внутри него, что принято называть душой, выбрало свою территорию и не собирается отступать от своего. Страшное чудовище, родом из него, издает торжественное ликование напополам с терзающей горечью, когда понимает, что его хозяин, да-да, тот самый Учиха Саске, окончательно и бесповоротно потерялся. Welcome to the terrible otchayaniye, my dear, как говорится. "Комната Джованни" с верхней полки игриво подмигивает Саске, когда он наконец-то входит. Эта книжонка, чудом как оказавшаяся среди нелепой и приевшейся классики и прочей чуши здесь, наверняка знает, что, где и в каких количествах терзает этого паренька.

Шаг, два, и мы уже в танце... четыре и... нам бы неплохо остаться друзьями, но шансы спастись перечеркнуты все, и тебе остается вести... Пассе... и...**

Саске ведет, Саске кружит в водовороте книжной пыли и его липкой гейской сущности, все перед глазами смазывается в одно большое акварельное пятно, после чего его настигает - барабанная дробь, самое время сделать фантастический бам-с и... - резкость в его глазах выкручивается на максимум, когда появляется он. - Добрый день, Саске-кун. Ты уже прочел "Охоту на овец"? В горле Учихи - жаркая пустыня. В голове - надоедливый церковный звон, сигнализирующей то ли о божественном торжестве, то ли о небывалой опасности. В ногах мальчишки - ведущая истома, которая истощит его силы окончательно, после того как он подойдет чуть ближе к своему божеству, будет хоть немного рядом, пожалуйста, Итачи, будь милостив к бедному школьнику, но а пока он стоит с наигранной (но только наполовину) полуулыбкой, пока к нему подходит ослепительный школьный библиотекарь. Итачи как обычно восхитителен. Его легкая пружинистая походка пробирается прямо в сердце Саске, и хоть миг его неспешной ходьбы совсем короток, подросток успевает впитать это внутрь своих глазниц, влить в недра темно-карих радужек, отложить в закрома своего распутного сознания. Походка Итачи прямо пропорциональна тому, как быстро сам Саске влюбляется в нее. - Здравствуйте, Итачи-сан. Да, я тут принес вам... знаете, хотелось бы взять еще, потому что обычно мне нечего делать на досуге, так что я был бы не против, хм, запастись томом поувесистее, ну, знаете... Итачи мягко и тепло улыбается ему в ответ, не смеясь над его корявой и детской речью, не говоря про его ориентацию, не пиная его, не отвергая... этот человек смотрит на него, их взгляды встречаются буквально секунду, после чего мужчина откланивается, дабы выполнить просьбу своего постоянного читателя, а Саске снова стоит один, умирая от их глазного контакта гораздо сильнее, чем от ударов сверстников. Итачи двадцать четыре года, он родился в старинном городе Камакура, день рождения у него девятого июня, больше всего на свете любит возиться с книгами и детьми, одевается обычно в черные зауженные брюки и однотонные рубашки, носит интересное серебряное кольцо на правой руке, существует во имя того, чтобы давать жизнь Саске Учихе, хотя сам не подозревает об этом. Саске молча ждет своего демона-библиотекаря, сидя на пуфе возле рабочего стола. - Что ты думаешь о русской классике? Итачи возникает из-за спины, и Саске совсем не боится такого бесшумного и опасного появления, о нет, он жаждет и молит небеса о том, чтобы как можно дольше чувствовать высокое жилистое тело Итачи за своей спиной, так, будто бы он встал туда, чтобы... чтобы... - Я думаю, что там не бывает счастливых концов. - Не могу понять, хорошо это или плохо? - черная бровь библиотекаря взлетает вверх. - Не знаю, сам не могу понять, - Саске судорожно жмет плечами, катая на языке не грубые пошлости, которые так и хочется вкинуть этому божеству на растерзание, чтобы он тоже оказаться больным, чтобы прочувствовал и понял и..., - и могу сказать, что в русской классике отображена настоящая жизнь - суровая и беспощадная, такая, какой она была создана у самых истоков. Без приукрашивания. Итачи улыбается, записывая Достоевского в его личную карточку, которая выглядит гораздо пухлее карточек других учеников, а сам Саске стоит и изо всех сил старается не сорваться, не прижать невинную книжку к своим сухим от вожделения губам, чтобы со всей силы сцеловывать нежные прикосновения Итачи, которые были подарены этой обложке. Десны чешутся от того, как сильно мальчишке хочется пойти на поводу у блядского разврата и... - Это моя любимая книга, - делится с ним мужчина, когда вручает "Преступление и наказание" Саске. - Насколько мне известно, школьники за рубежом изучают ее в обязательной школьной программе, но не чурайся этого. Многие люди отчего-то недооценивают классику, считают ее неактуальной и нелепой, совершенно забывая про то, что строки, ставшие своего рода иконой для многих, по сути своей бессмертны, - Саске крепче стиснул в руках книгу, - даже и не знаю, что должно произойти с человечеством, чтобы хорошая классическая литература вдруг потеряла свой смысл. Не думаю, что мы доживем до такого, поэтому наберись смелости и терпения, чтобы с гордостью и пониманием осилить этот том. Саске выходит из библиотеки со звонком, прижимая "Преступление и наказание" к своей тощей мальчишеской груди. Долгое прикосновение пальцев Итачи, когда он передавал книгу ему, Саске, маленькому грязному пидору, не было плодом его разыгравшейся фантазии.

***

Перед глазами летают мириады цветных осколков, резных камней, крупных бусин, рваных воспоминаний, колких моментов, откровенно-пьяных образов, когда Саске получает удар в скулу. Его обидчик выше его на полголовы, шире в плечах и глупее в три раза, поэтому он, не жалея сил, еще раз бьет его по выступающему подбородку, мокро плевав на безжалостный хруст, который издает челюсть Саске. Ему трудно стоять на ногах, поэтому он опирается на стену в коридоре, казавшуюся ему единственным спасением, и находит в себе силы закрыть голову рукой, кое-как держа расплывавшееся сознание в узде. В голове крутятся ебанутые цитаты из социальных сетей, которые активно используют идиоты разного порядка, гласящие о том, что подлость, нападение на слабого, удары исподтишка - удел трусов и негодяев. Почему они так смело нарушают правила, которые собственноручно установили? Саске смеется, и Канкуро воспринимает это на свой счет. - Смешно тебе, смешно, псина? - ревет он, хватая Учиху за грудки, буквально поднимая с пола, со всей силы припечатывая его стройное тело к грубой поверхности стены. - Я видел, как ты пялился на задницу моего брата! Думал, что я ничего не замечу? Думаешь, что Гаара такой же пидор, что вы разделите с ним твои голубые фантазии? Так вот мой брат не такой! Ну, отвечай, придурок! У Канкуро хватило чести явиться пиздить Учиху самолично, без толпы, но не хватило ума понять, что ему плевать на Гаару, абсолютно и бесповоротно по-хуй на его задницу, взгляд на которую опрометчиво привиделся Канкуро. Саске снова улыбается, будучи не в силах получить четыре из элементарного два плюс два. Если этот придурок не прекратит его мутузить, то мальчишке точно придется несладко, и последствия будут куда серьезнее, чем синяки да ссадины. Лицо старшеклассника так близко к его собственному, что Саске может разглядеть омерзительные бисеринки пота, застрявшие в волосках над его верхней губой, над бровями, по линии заплывших жиром скул. Канкуро никогда не был красавцем, именно поэтому Учиха, морщась от боли и запаха его пота, выдавливает из себя пресный подкол: - Я бы трахнул твоего брата, Гаару, как дворовую потаскуху. После чего ты бы вылизал мое очко, придурок. - Ах ты блять! Саске физически чувствует волны тупой ярости, исходящей от этого паренька, так легко ведущегося на его уловку. Он знает, что еще чуть-чуть и грубые кулаки этого уродца сделают с ним что-то страшное, он готов к этому, но... Саске Учиха гей. Вонючий пидорас, который любит принимать член в самое горло. Саске Учиха моральный урод. Тупое животное, которое не достойно существовать в стенах этой школы. Чьи-то руки, ни капельку не похожие на огромные и неотесанные ладони Канкуро, обнимают его за плечи, помогают подняться. Саске мотает головой, не понимая, что и где с ним происходит, кто то божественное создание, что сейчас столь ласково держит его трясущиеся плечи, почему ему так хуево, но одновременно с этим невероятно потрясающе, просто, блять, зачем так жить. Все те же руки убирают ему волосы от лица, прочесывают слипшиеся и спутанные пряди, когда его выворачивает на пол. От его рвоты пахнет ровно так же, как и от школьной столовой, поэтому картина в голове немного проясняется, когда Саске, стоя на четвереньках в самом отдаленном и темном углу школьного коридора, куда его притащил Канкуро, оглядывается по сторонам. Руки, облаченные в привычную белую рубашку, он узнает моментально, и ему становится до безобразия стыдно и горько, что Итачи, его милыйсвятойахуенныйтрахнименяжестко Итачи-сан, видит его таким - униженным и растоптанным, жалким и унылым до скрипа. - Итачи-сан, - хрипит он, когда библиотекарь извлекает из своих брюк салфетку и тщательно вытирает его мокрое и гадкое лицо. Насколько он мог судить, Канкуро рядом не наблюдается и, судя по тишине вокруг, сейчас время урока. - Итачи-сан? - мальчишка спрашивает еще раз, не понимая зачем, взывая к своему ангелу, к своему пороку. - Да, Саске-кун, - сдержанно кивает мужчина, и Саске, чуткий к таким вещам, даже в состоянии нестояния понимает, что Итачи зол, раздражен, он в ярости. От осознания этого хочется глупо зареветь, бухнуться обратно в собственную лужу и больше никогда не показываться ему на глаза. Он вспоминает, что в рюкзаке у него лежит "Преступление и наказание", которое он прочел за два вечера. Итачи-сан помогает ему подняться, придерживает за талию, словно пьяную распутную девицу, и у Саске кружится голова. Предаваясь плохому самочувствию и всепоглощающему желанию, он приваливается ближе к мужчине, буквально виснет на нем, чтобы хотя бы раз в жизни быть ближеближеближе. Однако комплекция Итачи не может позволить подростку наслаждаться их вынужденной близостью слишком долго, поэтому мужчина, с присущей ему осторожностью и скрупулезной компетентностью, разъединяется с Саске, раздвигает их тела на чуть более дальнее расстояние, и мальчику хочется выть от того, что он противен своему богу, ему мерзко, ему тягостно, невыносимо больно... - Я сейчас же отведу тебя в медпункт. Саске, ты меня слышишь? Саске слышит. Саске приятна забота его кумира, поэтому он не сопротивляется. Двигает ногами самостоятельно, шарится глазами от ненавистного пола до такого же ненавистного потолка, послушно думает о том, что его челюсти требуется медицинская помощь, а лицо болит и неизбежно опухает от побоев. Он знает, да. Итачи сидит рядом с ним, когда медсестра, охая и причитая, хлопочет над следами любви учеников этой школы, оставленными Саске на долгую память. Итачи бережно поддерживает его за локоть, когда тело Саске дергается от непроизвольных болевых конвульсий, когда медсестра обрабатывает кровоточащие ссадины на его лице. Итачи левой рукой придерживает рюкзак Саске, который заботливо подобрал в коридоре. Саске немного плохо. Саске очень хорошо. Саске знает, что он больше не отвратителен для Итачи-сана. - Я прочел "Преступление и наказание", знаете, - роняет он, когда женщина в белом халате отлучается, оставляя их наедине. - Хочешь поговорить об этом? - мягко, в своей извечной мягкой манере спрашивает библиотекарь. Нет, не так. Спрашивает Итачи. - Да. И нет. Я не знаю. Разговор как действие мне претит, а разговор с вами доставляет удовольствие. - Теперь ты знаешь, Саске, что за любым преступлением всегда следует наказание - пускай даже от самого себя, оно самое страшное и беспощадное. Неумолимое. Казалось бы, очевидные вещи говорю, но неплохо бы этому приятелю, сделавшему с тобой такое, усвоить это. - И бояться? - И бояться, коли тебе так угодно. Сас-ке. Учиха катает свое имя на языке, каждой клеточкой своего тела наслаждаясь тем, с какой интонацией он произносит это. И-та-чи. - Можете взять книгу в моем портфеле, Итачи... Итачи-сан. Она принадлежит вам. - Не мне, искусству, - улыбается. Мужчина без всякого стеснения, словно это обычное дело, залезает к нему в портфель, чтобы вернуть книгу в библиотеку. Гадкая записка с огромным корявым иероглифом "гей" вылетает следом. Белая бумажка описывает круг в воздухе, прежде чем приземлиться аккурат на ботинок Итачи. Он незамедлительно поднимает его, и Саске знает, что последует за этим. Он все узнает. Он отвернется от него. Твою мать, зачем он родился геем? - Саске, - голос Итачи льется ему прямо в уши, однако мальчик не хочет на него реагировать. Он крепко стискивает собственные брюки, сминает выглаженный материал на коленках, ему не хочется поднимать голову и видеть на лице Итачи это. - Посмотри на меня. Учиха безмолвно отказывается выполнять просьбу этого человека, поэтому мужчина действует незамедлительно. Его хватка оказывается неожиданно цепкой, а удивленное и несимпатичное лицо подростка оказывается прямо напротив совершенного лица мужчины. - Маленький, глупый ребенок, - выдыхает он. - Саске Учиха вонючий пидор, - в отвращении кривя лицом, словно выплевывает из себя Учиха. - Саске Учиха не такой, каким представляется в глазах этих детей. Уж я-то знаю. - Хотите сказать, что вы знали? Что я... я... такой? - Знал. - И вы общались со мной на равных, не переходили на личности и были так милы, даже с тем учетом, что я... ебанутый? Итачи вздохнул. В глубине его глаз цвета мрака загорелось что-то незнакомое, неведанное раньше, прекрасное до стучащей по костям подозрительности. Не может быть. Саске, нет. - Саске, да. Знаешь ли ты мою фамилию, Саске? Он, к своему стыду и сожалению, не мог знать фамилию библиотекаря Итачи, так что угрюмо промолчал, не понимая, к чему тот клонит. - Меня зовут Итачи Учиха. Он издевается? Это шутка? Что, твою мать, здесь происходит? - Зов проклятой крови слишком громок, чтобы слышать его ушами, - практически мурлычет Итачи, и Саске понимает, что он ахуенно счастлив задействовать остальные свои рецепторы, чтобы понять, кто же такой библиотекарь Итачи Учиха на самом деле.