have mercy on me

Хаджиме потирает горло, очерчивает пальцами шею до впадинки в ключице и несильно надавливает на кожу. Он с трудом сглатывает, чувствуя во рту тяжелый язык. В последнее время в его горле начала пробиваться какая-то странная хрипотца, а по утрам голос вообще становится таким низким, как будто он всю ночь орал во весь голос. Ощущения совсем не такие, как во время первых месяцев его пубертата, когда голосовые связки просто надламывались, и то иногда — в то время это было безобидно, хотя и дико смущало. На этот раз хрипота приносит только раздражение: она непрерывно царапает заднюю стенку горла каждый раз, когда он делал вдох. Возможно, это первые симптомы простуды. — Этого еще не хватало, — бурчит он. (У Хаджиме завтра тест). — Чего не хватало, Ива-чан? Пальцы Хаджиме дергаются, царапая ногтями ключицу, и он поворачивает голову в сторону голоса. Ойкава Тоору стоит позади него, положив руку на стул Хаджиме и наклонившись над ним. Его голова слегка наклонена набок, волосы спадают элегантными завитками, а на лице легкая улыбка. Он без пиджака, но все еще в свитере с закатанными до локтей рукавами и немного ослабленным галстуком. Пальцы Хаджиме снова дергаются, и, когда он понимает, что они обхватывают воображаемый волейбольный мяч, который он собрался было бросить прямо в дурацкое лицо Ойкавы, ему хочется рассмеяться. — Ива-чан? С тобой все в порядке? — Ойкава наклоняется ближе, скользнув взглядом к впадинке на шее, у которой покоится другая рука Хаджиме. — Горло болит? — Пустяки, не переживай, — говорит Хаджиме, поворачиваясь обратно к доске. — Только не говори мне, — Ойкава снова врывается в поле зрения Хаджиме и хватает рукой его запястье, — что ты прячешь засос?! Хаджиме смаргивает, слишком озадаченный внезапным вопросом, чтобы хоть как-то отреагировать на Ойкаву, резко оттянувшего его руку от шеи. Матсукава и Ханамаки дружно хохочут со своих мест рядом с партой Хаджиме, все это время молча наблюдая за тем, как Ойкава вторгается в личное пространство своего друга, приблизившись почти лицом к лицу Хаджиме и оттягивая в сторону воротник его рубашки. — Хм-м? Ничего нет, — разочарованно фыркает Ойкава. От его теплого дыхания, скользнувшего по открытой коже, Хаджиме пробивает дрожь. Отпихнув рукой лицо Ойкавы в сторону, он бормочет: — Ясен хрен, там ничего нет, Дерьмокава. — Ива-чан, обидно! Я же просто беспокоюсь о тебе! — Ага, конечно. Хаджиме достает бенто, заставляя себя не замечать, как Ойкава, надувшись, притягивает пустой стул к его парте, а мышцы предплечья напрягаются под бледной кожей. Ойкава занимает последнее свободное место за партой Хаджиме, и все четверо начинают обедать, ужимаясь вместе и толкаясь локтями. Ойкава крадет курицу Хаджиме, а Хаджиме в отместку злобно отбирает тофу Ойкавы. Ханамаки, с набитым рисом и рыбой ртом, бросает вызов Хаджиме на еще один матч по армрестлингу, и тот с готовностью соглашается, закатав рукава. Матсукава, устав от этой троицы, раздраженно смотрит в потолок и напоминает им сначала поесть, каким-то образом излучая ауру страдания даже не меняя свое вечно непринужденное выражение лица. — Точно, чуть не забыл, — начинает Хаджиме после того, как снова побеждает Ханамаки. — Ханамаки, в твоем классе есть Курокава Маюми? Ханамаки переводит взгляд на Иваидзуми, продолжая потирать запястье: — Да, а что такое? — Я нашел это у входа в школу, — Хаджиме достает из сумки блокнот, — несколько дней назад, но у меня не было возможности передать его ей. Он собирается подняться с места, но Ойкава протягивает руку и хватает его за запястье. К его свитеру прилили хлебные крошки, а галстук заметно помялся. Хаджиме ненавидит себя за то, как привычно ему замечать такие совершенно бесполезные мелочи в Ойкаве. — Подожди, Ива-чан, а давай ты просто, ну, передашь его через Макки? — Зачем, все равно их кабинет рядом. Ойкава открывает рот, чтобы возразить, но так ничего не отвечает. Хаджиме вопросительно изгибает бровь, пока Ойкава продолжает все так же держать его за руку с удрученным выражением лица. — На самом деле, ее сегодня нет. Все трое поворачиваются к Ханамаки, который сидит, уставившись взглядом в парту и плотно сжав губы. Сдирая облупленную краску с угла парты, он продолжает: — У нее Ханахаки. Матсукава тяжело выдыхает, а Ойкава рядом с Хаджиме тихо протягивает «ого», сжав пальцы вокруг запястья Хаджиме. Ханамаки проводит рукой по своим коротким розовым волосам. — Да, она пошла в больницу вчера. Но ты можешь попробовать передать блокнот через Ямамото Айко. Она ее лучшая подруга. — … Хорошо. — Хаджиме выскальзывает из хватки Ойкавы и направляется к двери. — Я скоро вернусь. Он подходит к дверям класса 3-3 и просит позвать Ямамото. Она невысокая девушка с распущенными черными волосами, свободно спадающими с плеч, в незаправленной форме, без форменного банта. Ее глаза заметно раскрасневшиеся. Хаджиме протягивает блокнот и не может подобрать слова, пока Ямамото берет его в руки, смотря невидящим взглядом на имя, написанное на обложке. Через мгновение девушка поднимает глаза и благодарит Иваидзуми. Он кивает и возвращается в класс, прикусив губу. «Ханахаки, значит?». Хаджиме знает не так уж много об этой болезни, которая возникает из-за неразделенной любви. Человек выкашливает цветы до тех пор, пока его чувства не окажутся взаимными или ему не сделают операцию, чтобы не дать лепестками задушить его до смерти. «Но если вырезать цветы, с ними исчезнут и сами чувства. Операция приводит к тому, что человек уже не сможет полюбить того, из-за кого он заболел. Никогда, — вспоминает он, как говорила когда-то его мать, чистя апельсины в летнюю жару, пока вентилятор тихо жужжал на заднем фоне. — Твоя тетя сделала операцию». «Она не могла сделать так, чтобы человек, которого она любила, полюбил ее в ответ?» — спросил он, наивный, как и любой семилетний ребенок. Он плохо помнит, что было потом, но не сомневается только в том, что ответ был довольно очевиден. — Это правда несправедливо. — Ива-чаааан, что у тебя в 12-м вопросе? — У меня -90, — отвечает Ханамаки справа от Хаджиме. — И у меня, — напротив него за столом сидит Матсукава и крутит карандаш, подперев подбородок ладонью. Ойкава, который несколько мгновений назад расслабленно распластался на полу в спальне Хаджиме, тут же подскакивает на ноги и пальцем указывает на обоих, прищурив в недоверии глаза: — Даже не пытайтесь меня обмануть, на этот раз не пройдет! -90?! Да быть не может! — Там -90, — отвечает Хаджиме, переворачивая страницу своего учебника. Матсукава и Ханамаки смеются над полным отчаяния и предательства взглядом Ойкавы, который он бросает в сторону Иваидзуми, широко раскрыв свои карие глаза и рот. — Ива-чан, ты серьезно? — протягивает Ойкава, и Матсукава насмешливо тянет его за щеку. На переносице Ойкавы глубокая складка, волосы на затылке торчат во все стороны от лежания на полу, и Хаджиме даже видит остатки крошек от молочного хлеба на его нижней губе. Тоору выглядит нелепо и так сильно отличается от своей маски ходячего идеала, которую он напяливает на себя в школе. Хаджиме, чувствуя, как его губы растягиваются в улыбке, приоткрывает рот, чтобы сказать Ойкаве, что он пошутил… И не сдерживает кашля. Его друзья не замечают, все еще шутят и толкают друг друга, забросив домашку, но внезапно ускорившееся сердцебиение заглушает все вокруг Хаджиме. Он принуждает себя дышать медленнее и расслабляет пальцы, держащие карандаш в смертельной хватке. Это просто кашель, он обязательно выпьет лекарство от простуды перед сном, и все пройдет. Он тихо прокашливается и возвращается к своей математической задаче, но цифры и переменные остаются все такими же непостижимыми, сколько бы он не протирал свои глаза. Он мог поклясться, что в то короткое мгновение между кашлем и резонансом колющей боли по горлу почувствовал горький привкус зелени. Но Хаджиме старается не думать об этом.   — Надеюсь, с Курокавой-чан все будет хорошо, — протягивает Ойкава после того, как Матсукава и Ханамаки уходят домой. — Да. Хаджиме закрывает глаза, прислонившись спиной к своей кровати, и Ойкава приподнимает голову, опершись ею на плечо Иваидзуми. Запах мятного шампуня заполняет осязание Хаджиме. — Если с тобой случится что-то подобное, я же буду первым, кому ты расскажешь об этом, да? Что тебе нравится кто-то настолько, что у тебя в сердце начали расти цветы? — в голосе Ойкавы звучит какой-то непонятный оттенок эмоций. Хаджиме хмыкает, решив не озвучивать свой ответ в голос, и Ойкава фыркает в ответ, но решает не продолжать. Пока не прошло ровно шестнадцать чертовых секунд. — Ты же будешь шафером на моей свадьбе? — Какого черта ты начал говорить про свадьбу. — Ну, знаешь. Ханахаки, неразделенная любовь, свадьба, взаимная любовь. Мой мозг сформировал вполне логичную цепочку, Ива-чан, соображай быстрее. — Твой мозг нелогичный, как всегда, Идиокава. Ойкава, никак на это не среагировав, устраивает подбородок на плече Хаджиме и прожигает его своими чертовски бездонными карими глазами. Этот чертов коричневый цвет не должен выглядеть так красиво, как у него. Хаджиме хмурится, раздраженный без какой-либо на то причины. — А ты сам как, Ива-чан? Разве ты не хочешь жениться? Хаджиме зарывается пальцами в ковер. «Он не просит тебя выйти за него замуж, успокойся». Он выдыхает так медленно, как только может, и покалывающее тепло румянца начинает слабеть. Ойкава настойчиво тыкает в живот Хаджиме, сжимая и разжимая пальцы ног в своих синих инопланетных носках. Хаджиме обхватывает рукой атаковавший его палец и с силой сжимает, пока Ойкава не начинает жалобно верещать, признавая поражение. — Неважно, чего я хочу, потому что ты точно умрешь, если меня не будет рядом. Так что мне, наверно, придется жить по соседству с тобой и твоей несчастной женой, — ворчит Хаджиме, глядя в потолок. — Она будет заботиться о тебе четыре дня в неделю, а я — оставшиеся три, чтобы дать ей побыть на заслуженном отдыхе. С таким расписанием я не смогу выделить время еще и на личные отношения, до тех пор, пока буду возиться с таким идиотом, как ты. Ойкава ничего не отвечает, все еще не сдвигаясь с места, что достаточно нетипично для него. Хаджиме пытается взглянуть на его лицо, но ему мешает треклятая челка Ойкавы. Ойкава коротко хохочет с какой-то странной эмоцией, которую Хаджиме не может разгадать, и зарывается носом в шею Иваидзуми, вызывая у того волну мурашек. — Почему-то у меня такое ощущение, что я проиграл тебе, Ива-чан. Хаджиме сидел за кухонным столом, а его мама рассказывала ему о каллах, которые расцвели у соседей. — Но мам, — нахмурился Хаджиме, — сейчас ноябрь. Его мама даже не взглянула на него, продолжая упаковывать ему бенто. — О чем ты говоришь, Хаджиме, на дворе почти лето. Посмотри в окно. Хаджиме привстал со своего стула, и, когда он увидел за окном вишневые деревья в полном цвету, в ушах тут же начал гудеть слабый звон. «Это невозможно, — пронеслось в голове, — мы же проиграли Карасуно в полуфинале совсем недавно, только в прошлом месяце». Он повернулся к своей матери, но в выцветшем синем фартуке перед ним стояла не она, а Ойкава, и он плакал. «Какого хрена». Хаджиме хотел сесть и успокоиться, но упал на землю, потому что на месте кухни теперь стоял обрыв. Хаджиме отполз от края, чувствуя, как сердце комом застряло в горле. Острые камни расцарапали его ладони, и те начали истекать бирюзово-голубой кровью, которая просачивалась под ним в пыльную сухую землю. Сильный ветер дунул ему в спину, унося его школьный галстук за горизонт, где тот превратился в орла, расправившего белые крылья в розово-оранжевом небе. — Ива-чан. Ойкава стоял в нескольких шагах от него, на краю, и Хаджиме пытался докричаться до него, заставить отойти назад, но Ойкава поднял руку, и горло Хаджиме сжалось. Он задыхался, звон в ушах становился все громче. — Ива-чан. У меня нет времени, пришельцы уже здесь, мне нужно идти, я должен идти к ним, — сказал Ойкава, и горы на горизонте превратились в девушек. Девушек, с которыми раньше встречался Ойкава: низкие и высокие, шатенки, блондинки, черноволосые, всё такие же красивые, но с уродливыми масками зеленых инопланетян вместо лиц. Ойкава все еще стоял в этом гребанном фартуке. А Хаджиме не мог дышать. Он изо всех сил пытался встать, отчаянно силился поднять руку и ухватиться за олимпийку с номером «1», в которую Ойкава был одет под фартуком, но его руки казались такими тяжелыми, он не мог сосредоточиться, звон был таким оглушающим, и Ойкава что-то говорил, но Хаджиме не мог расслышать его, он не мог дотянуться до него, Ойкава собрался спрыгнуть со скалы. «Тоору, остановись!..» Хаджиме переворачивается на бок и, поперхнувшись, выплевывает застрявший в горле комок, хватая ртом воздух. Сковывающие цепи сна разбиваются о реальность под пронзительный визг будильника, и Хаджиме хватается за свою простыню, заставляя пружины матраса тихо скрипнуть под ним. Темнота раннего утра окутывает его тело тяжестью, он утыкается лбом в матрас, продолжая дрожать. Пальцы на ногах крепко вжимаются в ступни, а глаза кажутся невероятно сухими даже под закрытыми веками. — Хаджиме, проснись уже и выключи будильник! Он тянется рукой в поисках телефона, проводя по экрану пару раз, пока рингтон не замолкает. Хаджиме продолжает лежать. В небольшой луже слюны возле подушки покоятся пять бледно-голубых лепестков. Хаджиме идет в школу. Он надевает свою форму и кладет бенто, которое приготовила его мама, в сумку. Он покидает свой дом, подходит к дому Ойкавы и ждет у ворот. Он обязательно шлепает Ойкаву по затылку, когда этот придурок выходит на десять минут позже, а потом еще несколько раз по пути в школу, когда Тоору начинает нести чушь; голос Хаджиме звучит ровно и чисто, пока они обсуждают домашнее задание и волейбол. Он не смотрит ни на Ойкаву, ни на двор соседей в поисках калл, когда они проходят мимо. Хаджиме идет в школу. И не думает о лепестках, которые ютятся в мусорной корзине и его горле. Тактика «игнорирую проблему, пока она не уйдет» работает только на протяжении двух недель. Хаджиме просыпается утром, и на его подушке невинно лежат такие же бледно-голубые лепестки. Дрожащей рукой он собирает их в горстку и смывает в унитаз, наблюдая, как они кружатся в воде и уменьшаются, пока не исчезают в небытие. (его мама почти нашла первые лепестки в мусорной корзине) А потом он идет в школу со своим лучшим другом, который в последнее время почти всегда появляется в его снах. Он пишет конспекты на уроках, отвечает на вопросы, иногда смотрит в окно на небо... (но избегает взглядом деревья и сад у ворот школы) ...а затем его друзья собираются в его классе, и они обедают, сгруппировавшись у крошечной парты, толкаясь коленями, бросаясь друг в друга едой и перекидываясь шутливыми колкостями. (иногда Ойкаву зовет одноклассник по поводу очередной девушки, которая хочет поговорить с ним. И тогда Хаджиме с вымученной улыбкой выталкивает Ойкаву за двери, затем присоединяясь к Матсукаве и Ханамаки, выкрикивающим вслед шутливые подколы) (Ойкава любит девушек) (Ойкава любит девушек) В конце дня Хаджиме и остальные третьегодки собираются вместе, делая вид, что они вовсе не планировали идти в спортзал. Но это только отговорки: они остаются в спортзале и играют в волейбол несколько часов подряд, пока тренер с криками не выгоняет их, напоминая про вступительные экзамены в университет, а кохаи машут им на прощание на заднем плане. Затем они вместе идут в дом Хаджиме и начинают там учиться, но, не закончив и половины, посылают все к черту и вместо этого играют на приставке. Все это до боли нормально. И Хаджиме с легкостью игнорирует тяжесть в горле, зуд в переносице из-за цветочной пыльцы, ему даже удается вовремя сбегать в уборную, чтобы выкашлять накатывающие волны лепестков. У него все под контролем. У него все под контролем, когда Ойкава отбрасывает свою лживую улыбку, предназначенную для его фанаток, и вместо этого широко и ослепительно улыбается Хаджиме. Он не пялится, когда после сытного обеда Ойкава потягивается и довольно стонет. Отводит взгляд, когда его лучший друг, весь вспотевший и запыхавшийся, вытирает рубашкой свой лоб во время тренировки с острым, сосредоточенным взглядом. Хаджиме говорит себе, что его сердце не бьется чаще, когда Ойкава распластывается на нем, не переставая ныть про морозный воздух и то, как сильно ему сейчас нужно «тепло гориллы-Хаджиме», чтобы согреться. Если подумать, то он держит все под контролем уже довольно давно. Ничего из этого не в новинку для Хаджиме. До тех пор, пока однажды количество лепестков не начинает увеличиваться в несколько раз. — Ива-чан, ты в порядке? Ты уже ооооооочень давно там сидишь. Неужели тебя прорвало? Хаджиме вытирает рот тыльной стороной ладони и в пятый раз за день смотрит на дюжину лепестков, плавающую в унитазе. — Заткнись, Дерьмокава, — он спускает воду и выходит из кабинки. Ойкава стоит перед Хаджиме, прислонившись к стене и со скуки играя волосами. Подняв взгляд вверх и внимательно посмотрев на лицо Хаджиме, он хмурится. Хаджиме ударяет громом внезапная мысль, что Ойкава знает. (нет, он не может, он не может, это разрушит все, Хаджиме просто не может позволить…) Но его друг всего лишь отталкивается от стены и помогает Хаджиме дойти к раковине, крепко придерживая за плечи. И Хаджиме поддается, слишком ослабленный от постоянных припадков рвоты, чтобы возражать. — Ужас, Ива-чан, сегодня ты выглядишь еще уродливее, чем обычно! Может быть, если ты хоть немного поешь, то перестанешь так сильно хмуриться. Наверно, спортивный напиток тоже не помешает? — Ойкава ставит Хаджиме перед зеркалом, исследуя взглядом его бледную, болезненную кожу и мешки под глазами. — Хм, нет, лучше сразу два. — Как скажешь, мам, — фыркает Хаджиме, набирая мыло из дозатора. Ойкава не ведется на провокацию, просто опирается на соседнюю раковину и ждет, пока Хаджиме закончит. Иваидзуми не спешит и тщательно проходится мылом под ногтями и между пальцами. Он пока еще не может смотреть на Ойкаву, и его горло снова сжалось, но на этот раз внутри застревает не комок из цветков. Господи, ну с каких пор он стал таким слабаком, когда дело касалось этого невыносимого придурка? Он ополаскивает руки и берет бумажное полотенце, чтобы вытереть их. Ойкава все так же ничего не говорит. — У меня все в порядке. — Хаджиме бросает бумагу в мусорное ведро и поднимает голову, встречаясь взглядом с Ойкавой. — Я прекрасно знаю, что ты так думаешь. — «Ойкава, чтоб тебя, ты слишком хорошо меня знаешь». — Поэтому я не буду ни о чем спрашивать. Но Ива-чан, — Ойкава выпрямляется, и Хаджиме инстинктивно делает то же самое, — если ты скрываешь от меня что-то серьезное, я буду очень сильно разочарован, ты меня понял? Ойкава не улыбается и не хмурится — просто стоит с тем же выражением лица, как и во время напряженного матча. И, черт возьми, Хаджиме не может контролировать жар, который собирается у него внизу живота под этим прожигающим взглядом. — Ничего я от тебя не скрываю, — Хаджиме кладет руку на волосы Ойкавы и принимается яростно вытирать ее, от чего Тоору тут же кривит лицо в гримасу, шлепая Хаджиме по запястью. — не пытайся передо мной строить из себя капитана — ради всего святого, это гребанный сортир, а не комната переговоров. Ойкава всматривается в него, сгорбившись под прочным захватом Хаджиме. Хаджиме чувствует, как на виске вздувается вена: глаза Тоору постоянно как будто сияют сами по себе, что это за черная магия? И вообще, его нахмуренное лицо не должно выглядеть настолько милым, он же, в конце концов, парень. — Ива-чан, ну не начинай, я просто волнуюсь о тебе. Ты всегда заботишься обо мне и иногда забываешь думать о себе, понимаешь? Хаджиме моргает, застигнутый врасплох внезапной искренностью Тоору — они никогда не затрагивали тему агрессивной опеки Хаджиме над Ойкавой. Иваидзуми чувствует, как загорается румянец на щеках, и, цокнув, освобождает хватку, направившись к выходу. — Давай быстрее, Матсукава и Ханамаки ждут нас. Фильм уже, наверно, начался. — Ой, вот за них вообще можешь не переживать, Ива-чан, — усмехается Ойкава. — Они сейчас так и ищут повод, чтобы побыть вдвоем — а ты думал, почему я вообще ждал тебя здесь все это время? Хаджиме внезапно останавливается, и Ойкава врезается в него, не сдержав короткий вскрик. — Стой, они что, встречаются? Ойкава потирает свой ушибленный нос, щурясь сверху на Хаджиме, и тот в очередной раз проклинает их разницу в росте. — Ого, Ива-чан, до тебя действительно долго доходит. Хаджиме смотрит на Ойкаву пустым взглядом. Его руки как никогда сильно чесались взять мяч. Это до него долго доходит? Ага, конечно. — Как ты меня заколебал. — Грубиян! На следующий день Хаджиме идет к своему врачу. Доктор Киномото обеспокоенно щелкает языком, когда он показывает ей лепестки, и отправляет его в соседнюю комнату на рентген. Результаты приходят быстро, и Хаджиме думает о том, насколько теперь все оказывается реальным, когда он смотрит на цветы, которые распустились в его груди. «Я люблю Ойкаву Тоору». Доктор Киномото рассказывает о болезни, стадиях и симптомах, но до Хаджиме звуки доходят приглушенно, словно его уши закрывают плотные наушники, и он едва подавляет порыв потянуться рукой, чтобы проверить, так ли это на самом деле. Ему хочется смеяться. И когда он вообще влюбился в этого волейбольного придурка? Он даже не осознавал, не мог назвать то самое мгновение, когда он начал думать «какой же он законченный тупица» и «я бы все равно его поцеловал» одновременно. Хаджиме смотрит на черно-белые снимки, выжигает в памяти очертания растения, пустившего корни внутри него. Он прижимает руку к своей грудной клетке. Хаджиме даже не чувствует, что с ним что-то не так. Доктор Киномото раскладывает по местам бумаги и смотрит на него поверх очков. — Итак, Иваидзуми-кун. На какое число назначаем операцию? Хаджиме закусывает губу. (приводит к тому, что человек уже не сможет полюбить того, из-за кого он заболел. Никогда) Значит, операция? В итоге он просит дать ему еще несколько недель. (я хочу кое-что попробовать) И доктор Киномото говорит ему, что у него есть от силы одна. Еще меньше, если он будет проводить слишком много времени рядом с Ойкавой, усугубляя свое состояние. После этого она смотрит на него, улыбается, желает удачи и кладет ему в ладонь леденцы от кашля. В понедельник холодает, поэтому Хаджиме утепляется сильнее, захватывая дополнительный шарф и шапку, прекрасно зная, что придурок Ойкава забудет свой шарф и полностью откажется от шапки, готовый подхватить простуду, если таким образом он сможет сохранить идеальную прическу. Конечно, Иваидзуми оказывается прав. По пути в школу Ойкава начинает украдкой бросать взгляды на Хаджиме, который, в свою очередь, делает вид, что ничего не замечает, просто чтобы поиздеваться над ним. Совершенно не потому, что чем больше краснеет нос Ойкавы, тем более милым он выглядит, и точно не потому, что его губы все больше становятся похожими на те грустные смайлики, которыми спамит в переписке Ойкава. Дело точно не в этом. Спустя еще минуту он отдает шарф с шапкой и старается смеяться не слишком громко, когда Ойкава торопливо выхватывает их из его рук. — Идиот, ничему тебя жизнь не учит. — Но Ива-чаан, я просто думал о своих фанатках! Они же так сильно обожают мои волосы! Хаджиме, не задумываясь, говорит: — И? Даже под шапкой твои волосы выглядят все так же хорошо. Ойкава долго смотрит на него, и Хаджиме хочет провалиться под землю и сгореть в аду. Приз «самый большой идиотизм века» можно было смело отдавать Иваидзуми. — Не смотри на меня так. Как будто ты сам этого не знаешь. — Хаджиме смотрит прямо перед собой, отказываясь признавать, что его щеки горят огнем. — А…ага. Да, конечно, я отлично выгляжу, даже в твоей противной шапке, наконец Ива-чан это осознал! — Господи, да заткнись уже, а. Внезапный отказ системы «подумал, а потом сказал» в мозге Хаджиме чудом не вызывает никаких новых происшествий, и они благополучно доходят до ворот школы, возле которых, как обычно, Ойкаву встречает его фан-клуб с запасными перчатками и горячим шоколадом. (Ойкава любит девушек) (Ойкава встречается с девушками) И, как обычно, Хаджиме оставляет Ойкаву с ними, машет на прощание рукой, когда Ойкава говорит: — Увидимся за обедом, Ива-чан! Но он быстро опускает руку и, зажимая рот, стискивает зубы, спешно подходя к шкафчикам, чтобы сменить обувь. В такую рань туалет должен быть еще пустым. Все хорошо. Все под контролем. — Ребят, вы видели, куда ушел Ойкава? Кто-то отвечает, что видел его у автоматов с напитками, и Хаджиме, поблагодарив за информацию, разворачивается на носках. «Я только на пять секунд оставил этого идиота одного, а он уже успел куда-то слинять». Хаджиме выходит через дверь, видит торговые автоматы — и ни намека на присутствие того самого обворожительного сеттера-идиота. Он открывает рот, собираясь позвать Тоору, когда до Иваидзуми доносится чей-то голос: — … видела тебя на матче в прошлом году. Ты был таким классными, Тоору-кун… Он замирает на месте, тут же закрыв рот. «А. Очередное признание». Вопреки сигналам тревоги в своей голове, Хаджиме выглядывает из-за угла, сжав руки в кулаки. Это одноклассница Хаджиме, которая сидит позади него через две парты, и он даже вспоминает, как одалживал один раз ей свои конспекты несколько месяцев назад. Она милая, ростом чуть ниже подбородка Ойкавы, и стройная — наверняка занималась легкой атлетикой. Они смотрелись… они смотрелись хорошо. Вдвоем. И Хаджиме снова чувствует, как лепестки подкатывают к горлу, аккурат под ключицу, но он не двигается с места, пораженный внезапным осознанием. Еще до того, как начались летние каникулы, Ойкава уже был без девушки, и, как правило, у него не получалось долго продержаться без отношений. Девушка, которая признавалась ему сейчас, была как две капли воды похожа на типаж тех девчонок, с которыми Ойкавы встречался в прошлом, и сейчас ему ничего не мешало начать с ней встречаться. Она одногодка, и у них остался еще один семестр — они могли начать отношения, узнать друг друга лучше. Может, в конечном итоге, если все станет серьезно, они вдвоем пойдут в один университет. Хаджиме качает головой, насильно подавляя панику, отравляющую его мысли, но лепестки продолжают беспощадно ползти вверх по горлу, и он вынужден бежать к зданию напротив, прячась за стеной как раз в тот момент, когда синие цветы начинают вырываться наружу. Целые цветы, целые бутоны, покрытые пятнами крови. «Даже так», — единственная мысль его затуманенного сознания. Ему требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя, и, тяжело дыша, поднять с земли горсть синих бутонов. — Господи. Хаджиме поднимает голову, и его сердце уходит в пятки, когда он видит перед собой Ямамото Айко, стоящую у стены с испуганным выражением лица. — Господи, — снова говорит она и судорожно роется в карманах пиджака. — Иваидзуми-сан, что… мне вызвать скорую? Хаджиме срывается с места и останавливает Ямамото, хватая ее за руку: — Нет, нет, все хорошо, со мной все нормально. Она смотрит на него в ответ, и Хаджиме шокировано замечает в ее глазах слезы. — Иваидзуми-сан, это созревшие бутоны. Они в крови. Хаджиме хмурится, и Ямамото добивает его: — Ты в шаге от удушья. И в этот момент Хаджиме все осознает. У Ямамото есть лучшая подруга, которая лежит в больнице с такой же болезнью, что и у него. Ямамото наверняка как никто другой знает, как прогрессирует Ханахаки, потому что видела все своими собственными глазами. Что ж, оставалось надеяться, что это не последний этап. — Я… со мной все будет в порядке, — повторяет он. — Я пойду к врачу потом, просто… обойдемся без скорой, хорошо? Она резко вдыхает и медленно кивает. Хаджиме отпускает ее руку, возвращаясь к цветам. Хаджиме решает, что будет достаточно просто выбросить их в кусты и забыть про их существование. Он приседает и начинает собирать бутоны. На периферии появляются женские туфли, и через секунду Ямамото опускается на колени рядом с ним, сгребая своими маленькими дрожащими руками окровавленные цветы. — Перестань, ты не обязана помогать, — говорит Хаджиме. Бутоны оставляют красные следы на их руках. Ямамото в ответ только качает головой. Вдвоем они быстро собирают оставшиеся цветы и заметают следы случившегося происшествия. Ямамото достает из кармана пачку салфеток, дает Хаджиме одну, и вместе они вытирают остатки крови. — Как там Курокава? Извини, если лезу не в свое дело. Ямамото переминает в руках ткань, растягивая и сжимая ее пальцами. — У нее бутоновая стадия началась день назад, и она очень… страдает. Сейчас она гораздо чаще находится без сознания. Но, может, это даже к лучшему — пока она спит, ей не придется тратить целый час, выкашливая цветы. — Она так и не решилась на операцию? — Хаджиме нервно потирает затылок. — Нет, — кривится Ямамото. — Я продолжаю уговаривать ее согласиться, но она наотрез отказывается, говорит, что не хочет терять свои чувства. Но тогда какой в них смысл, если она все равно не может их чувствовать, когда доводит себя до отключки? Хаджиме не говорит ни слова о том, как ломается ее голос на последнем слове, и вместо этого переводит взгляд в небо. — Значит, она решила признаться. — В этом и вся проблема, — Ямамото опирается на стену, склонив голову. — Она все еще не призналась. — Что? Но почему? — Я не знаю, она умалчивает от меня. Если честно, теперь мне кажется, что она просто сбегает. Хаджиме смотрит на склоненную голову Ямамото. «Сбегает». Воздух заполняет тишина, Ямамото с каждой секундой выглядит все более и более угнетенной, а Хаджиме не знает, что сказать, не может ничего сказать, потому что… «Сбегает». «Я тоже сбегаю?» Он избегал даже думать о цветах в течение нескольких недель после того, как впервые осознал их существование. И даже несмотря на то, что доктор принесла ему снимки, наглядно показала, насколько сильно выросли у него цветы, насколько глубоко проросли корни и как бутоны расцветают все быстрее с каждым днем, он сомневался, стоит ли ему вообще делать операцию или нет. Он сказал ей, что хочет кое-что попробовать, хотел исправить все своими руками, а что в итоге? Он прячется за зданием и не делает никаких попыток бороться с болезнью. Ногти Хаджиме впиваются в ладони, и он прожигает взглядом свои ботинки. Когда он успел стать таким трусом? В тот день он не идет помогать кохаям с тренировкой, но это в принципе совсем не странно — третьегодки больше не являлись действующими членами клуба. Вместо этого он говорит своим друзьям, что сразу пойдет домой. Матсукава и Ханамаки не придают этому особого значения, машут ему на прощание и насмешливо кричат вслед, что Хаджиме сваливает пораньше ради домашки, которая все равно не по силе его обезьяньим мозгам. Он с улыбкой показывает им средний палец. Только Ойкава смотрит на него странным, таким глубоким взглядом, от которого Хаджиме успевает скрыться прежде, чем понять, что же тот на самом деле значит. На следующий день он просыпается с затуманенной головой и болью в горле. Цветы покрывают каждый сантиметр его кровати, валяются даже на полу, и он матерится в голос. Его простыни в кровавых пятнах, и Хаджиме спешит забросить их в стирку. Он потерял счет тому, сколько раз за утро ему пришлось смывать воду в унитазе. Ойкава все еще ждет его возле дома, даже когда Хаджиме опаздывает на пятнадцать минут. Иваидзуми понимает, что у него на лице явно видно смертельную усталость, потому что его друг не говорит ни одного упрека о том, сколько ему пришлось ждать. И вообще, Ойкава не говорит ни слова. По дороге в школу они не нарушают молчание, за что Хаджиме искренне благодарен. Ему кажется, что он не смог бы потратить крупицы своей концентрации еще и на разговор — он и так едва может переставлять свои ноги вперед. Уроки — сущая пытка. Яркий свет слепит глаза, гул голосов его учителей сегодня звучит как оглушающий скрежет. Он кладет голову на руки и делает глубокий вдох, умоляя звонок прозвенеть быстрее, чтобы он мог сбежать в уборную. Он сомневается, что учитель позволит ему снова прервать урок, чтобы в третий раз за час выйти в туалет. Хаджиме глотает еще один леденец от кашля, хотя те перестали работать еще два урока назад, и он ощущает, как лепестки заполняют его горло. Он едва подавляет приступ кашля. Начинается обед, но Хаджиме не ест, не ждет, пока его друзья придут к нему в класс. Вместо этого он запирается в туалете. И кашляет, задыхается, выворачивает себя наизнанку. Он стоит на коленях, обхватив руками унитаз, и чувствует себя таким слабым. Из него вышло уже столько лепестков и так много крови, что его внутренности, казалось, были выбиты в фарш от того, как часто сжимается его живот, снова и снова. Так не может продолжаться, он должен сказать ему. Не то чтобы он надеялся, что Ойкава согласится, ответит взаимностью или вообще как-то отреагирует — ему просто нужно было снять эту ношу, двигаться дальше, назначить дату операции. И он… (не трус) (он не трус, но, но Ойкава любит девушек Ойкава встречается с девушками Ойкава будет ненавидеть его Ойкава уйдет от него — Я должен идти; пришельцы уже здесь…) В дверь его кабинки постучали. Хаджиме прислоняет голову к запястью, глаза закрываются от усталости. — Чувак, у тебя там все ок? Может тебя в медпункт? — Голос явно незнакомый, и Хаджиме сразу же расслабляется. — Нет, я… завтрак плохо пошел. Просто дай мне еще пару минут. — … Ну ок, как скажешь, — неуверенно отвечает парень по ту сторону кабинки. Иваидзуми слушает, как удаляются шаги и закрывается дверь в мужской туалет. Хаджиме встает и нажимает на ручку, чтобы смыть воду. Он моет руки, всматривается в мешки под глазами и болезненно-белый цвет своей кожи. Он выглядит как покойник. Хаджиме вытирает кровь с губ и покидает уборную. Он возвращается в класс и видит, что Матсукава, Ханамаки и Ойкава стоят вокруг его стола и о чем-то увлеченно перешептываются. —  Почему вы трое всегда выглядите так, будто что-то замышляете, — риторически спрашивает Хаджиме, опускаясь на свое место. — Иваи… боже мой, ты что, умираешь? — спрашивает Ханамаки только с долей шутки, обхватив лицо Хаджиме ладонями. Хаджиме просто устало смотрит на него. Матсукава наклоняется к Хаджиме с другой стороны, кладет руку ему на лоб, хмурый взгляд его друга выглядит настолько серьезно, что Хаджиме не может сдержать короткий смешок, подкатившийся к груди от чувства благодарности за их заботу. — Ива… чан? Наконец, взгляд Хаджиме падает на Ойкаву. И у него перехватывает дыхание. Ойкава выглядит ошеломленным. Его грудь поднимается и опускается от быстрого дыхания, а глаза скользят по лицу Хаджиме, словно он не может поверить в то, что видит там. — Серьезно, Иваидзуми, ты выглядишь ужасно. Может быть, тебе лучше пойти домой, — говорит Матсукава, отвлекая Хаджиме от гляделок с Ойкавой. Он хмурится, но Матсукава просто приподнимает свои (довольно внушительные) брови в ответ, без намека на отступление. — Сейчас не время строить из себя супермена, Мистер Чемпион. Быстро сваливай домой и отдыхай, пока Ханамаки не начал тягаться на руках с трупом. Хаджиме закатывает глаза, но он знает, что уже проиграл. Ойкава, очнувшись от транса, хватает сумку Хаджиме и запихивает в нее книги и карандаши, решительно сжав рот в тонкую линию. «Черт, он такой милый», — думает Хаджиме и снова начинает кашлять. Его друзья начинают его опекать в каком-то слаженном безумии, и он не успевает заметить, как уже стоит полностью собранный и опершись на свой шкафчик у выхода из школы, а Ойкава сидит, склонившись у его ног, и пытается надеть ему ботинки. Он тыкает Ойкаву пальцем в переносицу, щелкая языком. — Дерьмокава, я не настолько беспомощный, чтобы ты обувал меня в мои же ботинки. — Ива-чан, ты все такой же злой, даже когда болеешь. — Уверен, что сможешь сам дойти домой? — спрашивает Ханамаки в седьмой раз, скрестив руки на груди. — Да, вы слишком переживаете, — его друзья обмениваются недоверчивыми взглядами, и Хаджиме делает вид, что не замечает этого. — Ребят, я не собираюсь заставлять вас провожать меня домой. Хаджиме натягивает свой шарф повыше, и его друзья провожают его взглядом за дверь, все с одинаковым беспокойным выражением на лице. Когда Хаджиме возвращается домой, он гуглит значение цветка, поражаясь, что не додумался сделать это раньше, и сайт, на который он нажимает, бодренько заявляет пастельно-розовым шрифтом, что это дельфиниум. Хаджиме откидывается на спинку стула и криво улыбается, перечитывая единственную строчку в описании: «Цветок, характерный для тех, кто родился в июле и имеет значение: достижение поставленных целей, стремление добиться всего». Он крутит между пальцами стебель цветка, изучая линии бледного индиго, которые венами прорезают кожу лепестков. Это красивый цветок, и теперь, когда он знает его значение, Хаджиме остается только признать, что он идеально подходит Ойкаве. Он бросает его в кучу других цветов, продолжающую расти на его столе, и кивает сам себе. «Завтра». В среду утром Хаджиме просыпается и не может увидеть свой пол. Точнее, его пол оказывается укрытым слоем дельфиниумов. «Все это просто невозможно будет смыть в унитаз». Он смотрит на бутоны: их лепестки широко распахнуты и переливаются в слабом свете зимнего утра. Ему просто придется оставить их так и разбираться уже после школы: из-за уборки он только сильнее опоздает. Хаджиме садится, свесив ноги с кровати. Он встает и, сделав только один шаг, подкашивается, едва успевая ухватиться рукой за стену, пока у него все темнеет перед глазами. Резкая боль разрывает его легкие изнутри, и он пытается сделать вдох, сжав футболку на груди. Он приоткрывает губы, и синий поток вырывается из его рта. Хаджиме понятия не имеет, сколько времени он проводит, сжавшись на полу и выплевывая оставшиеся цветы, но, когда он наконец поднимается на ноги и смотрит в окно, солнце уже возвышается в небе над горами. Его пальцы сжимаются вокруг мягких лепестков. Он выдыхает. — Пора покончить с этим. (он не сбегает) — Ойкава не будет с нами сегодня обедать? Мне нужно кое-что ему сказать, — начинает Хаджиме, ответственно переписывая конспекты по пропущенным вчера занятиям, которые одалживает его одноклассник. — Не думаю, что он вообще в курсе, что у нас будет обед, — говорит Ханамаки, максимально раздражающе потягивая сок из пакетика. Хаджиме смотрит в замешательстве. Матсукава протягивает руку и отбирает пачку сока из рук Ханамаки. Он делает глоток, уклоняясь от замаха Такахиро. — Мы, конечно, в последнее время ели все вместе у тебя, но Ойкава, наверно, думает, что ты отдыхаешь дома. Что ты и должен делать. «Теперь понятно, почему он не ждал меня сегодня возле дома». — А значит…? Ханамаки громко и драматично вздыхает и разваливается поверх тетрадок Хаджиме. — Другими словами, этот одинокий грустный засранец без твоего присутствия не может вынести силу нашей с Маццуном чистой и бесконечной любви, — Хаджиме не может сдержать смешок, — и поэтому решил искать спасения у своих фанаток вместо того, чтобы быть здесь. — Кстати, про нашего местного актера погорелого театра, это разве не он там стоит? Матсукава указывает на окно, во двор. Хаджиме наклоняется к окну, бегая взглядом по силуэтам внизу. Он ожидает увидеть толпу девушек, окружающих его лучшего друга, но перед ним предстает совершенно другая картина. Ойкава разговаривает только с одной девушкой. Той самой, которая призналась ему в понедельник. Они стоят близко друг к другу, и даже на таком расстоянии Хаджиме может различить румянец, украшающий щеки девушки. Ойкава почесывает рукой затылок со смущенным выражением на лице, и Хаджиме видит, как девушка протягивает руку, чтобы смахнуть опавший лист с его плеча. В ребрах Хаджиме рождается живой пульсацией что-то черное и огромное, горит огнем и обжигает ядовитым дымом изнутри, руки судорожно хватаются за горло, но уже слишком поздно. Во время этого приступа цветы стекают потоком, но ему нет конца. Они вырываются наружу, заполняют его парту, книги и тетради, осыпаются на пол. Кровь стекает по подбородку Хаджиме, пока он продолжает давиться кашлем, извиваясь всем телом под давлением каждой новой волны дельфиниумов. Им нет конца, Хаджиме не ощущает ни намека на облегчение, и отстраненно думает о том, с какой огромной скоростью растет под ним куча бутонов. Паника пронзает его тело, и он едва успевает дышать, цветы вырастают в его теле так быстро, что вот-вот заполнят легкие, не оставляя ему ничего, кроме шатких, неглубоких вдохов. Он слышит отчаянные крики Матсукавы и Ханамаки, чувствует их руки на своих плечах, чувствует взгляды одноклассников, знает, что они смотрят на бутоны, цветы, и это невыносимо, нет, ему нужно бежать, он не планировал, что все закончится вот так… Хаджиме срывается с места. Он отталкивает своих друзей и выбегает из класса, из школы быстрее, чем когда-либо, цветы сжимают его легкие, но он не сбавляет скорости. Его лицо липкое, Хаджиме плевать на светофоры, он игнорирует гудки машин и шокированные вскрики прохожих, замечающих индигово-алую дорожку, которую он оставляет после себя на асфальте. Он бежит всю дорогу домой и обессиленно падает на ворота, судорожно хватаясь пальцами за ручку. Когда ему наконец удается повернуть ее, Хаджиме почти падает лицом наземь — действие адреналина, приводящего все это время его мышцы в действие, уже закончилось. — Твою мать, — выдыхает он. Он забыл ключи от дома. Он с трудом добирается до задней двери, обхватив одной рукой живот и другой поддерживая свой вес благодаря стене. Он кашляет еще несколько раз, и холодные порывы ветра уносят лепестки высоко над крышами домов. Хаджиме достает ключ из цветочного горшка, висящего на веранде, и вставляет его в замок. Он открывает его только с третьего раза, потому что его руки, черт возьми, не перестают дрожать, и тихо чихает, пытаясь сморгнуть слезы. Внутри не теплее, но хотя бы под его рубашку не пробирается ветер, исполосовывая морозными когтями его израненные легкие. Плечи Хаджиме наконец полностью расслабляются, и он снимает туфли, отбрасывая их в сторону. Он закрывает дверь и, тяжело дыша, опирается на нее на несколько длинных секунд. — Черт. — О? А где Ива-чан? Мне показалось, я видел его… в окне. Что здесь произошло? — Тоору непонимающе наклоняет голову набок. Маццун и Макки стоят возле парты Ива-чана, а затем поворачиваются к нему, сжимая что-то в руках, что-то пронзительно голубое и такое маленькое. И Тоору понимает, что это — цветы, разбросанные по всей парте Ива-чана и по полу вокруг. Все они в крови. Почему они в крови? Он смотрит на своих друзей, и его непонимание перерастает в страх, когда он видит выражения их лиц. — … Где Ива-чан? — снова спрашивает он, и Макки отворачивается, вжав голову в плечи. Тоору приближается к ним на шатких ногах. Он без понятия, какое у него сейчас выражение лица, но его одногодки не смотрят ему в глаза, расступаясь перед ним так же покорно, как утопает под его ботинками одеяло из синих лепестков. — Ойкава. — Матцун выпускает из рук цветы, и они изящно падают на пол, вращаясь в воздухе миниатюрными красно-синими спиралями. — Ты нужен Иваидзуми. Тоору останавливается в нескольких шагах, и Маццун, достав из сумки Ива-чана связку ключей, бросает их Тоору. — Мы видели, как он вернулся домой по вашей обычной дороге, — Маццун кладет руку на плечо Макки и кивает в сторону Тоору. — Иди. Мы тут обо всем позаботимся. Пальцы Тоору сжимаются вокруг ключей, изношенная фигурка жука, которую он купил Ива-чану много лет назад, впивается в его ладонь. Он кивает и поворачивается к двери. Он перестает думать о том, как гремит в его ушах звук собственного сердцебиения, и над ним нависает удушающее чувство затишья перед бурей, то чувство, которое он испытывает каждый раз перед тем, как его команда выходит на площадку. Ему не объяснили ровным счетом ничего, но взволнованного взгляда Маццуна и Макки, с силой сжимающего лепестки в кулаках, для Тоору более чем достаточно, чтобы все понять без слов. Тонкие домашние тапочки едва смягчают мерзлоту холодного пола, и Хаджиме только молится, чтобы отопление начало работать быстрее, потому что он уже не мог чувствовать пальцы своих ног. — Так, и где они у нас… — он роется в кухонной тумбочке под раковиной, и вязкий запах плесени заставляет его невольно поморщиться. Он замечает упаковку с пакетами для мусора и, хмурясь, хватает сразу два, торопливо закрывая дверцу. Он выпрямляется и стонет из-за болезненного спазма в груди, вызванного резким движением. Обессиленно поглаживая измученное горло, он поднимается по лестнице в свою комнату, переступая через одну ступеньку. Цветы все еще продолжают лежать на месте, и Хаджиме становится в центре комнаты, медленно поворачиваясь и оценивая масштабы повреждений. Его спальня выглядит так, будто по ней прошелся сказочный ураган и исчез, оставив после себя море цветочной блевотины. «Выглядит красиво. Жаль только, что все это медленно убивает меня изнутри», — думает про себя он, наклоняясь, чтобы зачерпнуть небольшую пригоршню. Он открывает пакет другой рукой и начинает медленно, скрупулезно собирать каждый лепесток. Хаджиме уже полностью заполняет один пакет и наполовину второй, когда слышит щелчок входной двери. Стрелки часов рядом с ним показывают ровно час дня, и он хмурится — родители вернулись сегодня очень рано. Он тянет на себя дверь ногой и закрывает, надеясь, что они не поднимутся к нему наверх. — Все равно придется им все это объяснять, — говорит он сам себе, глядя на пакеты с цветами. И многочисленные пятна крови, окрашивающие ковер. «О да, я уже в предвкушении, разговор пройдет на ура». Он слышит громкий топот чьих-то поднимающихся по лестнице ног, проходит от силы пять секунд, и дверь распахивается так сильно, что Хаджиме не может не признать: да, он не сдержал маленький, действительно крошечный вскрик от испуга. Дверь отскакивает от стены, пружинит назад и врезается в человека, стоявшего в дверном проеме, отбивая его назад с пронзительным визгом. Минуточку. Хаджиме знает этот визг. Он вскакивает на ноги и бросается вперед, хватается за дверь и закрывает ее. Или, в любом случае, пытается это сделать. Ойкава не дает полностью захлопнуть дверь, упираясь обеими руками с другой стороны и отталкивая ее настолько сильно, что Хаджиме вынужден всем своим телом надавливать в ответ, чтобы Ойкава не пробрался внутрь. — Ива-чан, какого хрена! — кричит Ойкава, пока дверь яростно трясется между ними. Сердце Хаджиме стучит стаккато, и он кричит в ответ: — Что ты здесь делаешь! Ты же должен быть в школе?! — Кто бы говорил! — Заткнись, ты как вообще сюда зашел! — Ты оставил свои ключи в кл… — Ты рылся в моих вещах, засранец?! — Не важно! Тем более, я все равно знаю, где ты прячешь запасной ключ… — Ты, что, сталкер?! Сталкеркава! — Ива-чан, идиотина! Просто впусти меня! — Нет! Зачем ты пришел?! — Потому что ты умираешь! — надрывается голос Ойкавы, и отчаяние в его тоне сводит перепалку на нет, разрывая воздух, словно беспощадное лезвие ножа. Дверь перестает дрожать от напряжения между ними, и здание заполняет тишина, вместе с которой снова начинает ощущаться морозность воздуха. Хаджиме сглатывает. — Ч-что ты сказа… — Я видел цветы, Ива-чан. Те цветы, на твоей парте. Их было так много, и они все… — по ту сторону раздается приглушенный всхлип, и дверь дрожит. — Скажи честно. Ты довел себя до Ханахаки? Хаджиме закрывает глаза. — В кого? — спрашивает Ойкава. — В кого ты влюбился, Ива-чан? «В тебя, — хочет закричать Хаджиме. — Тебя». Он сжимает руки в кулаки, царапая ногтями старую зеленую краску на двери. Он до скрежета сцепляет зубы и, твою мать, чувствует, как цветы снова начинают вырываться наружу, поднимаясь вверх по пищеводу, словно нечистоты, бьющие гейзером из сломанной трубы. — Просто скажи мне, пожалуйста, я… ​​я помогу тебе! — умоляет Ойкава. — Я уговорю ее увидеться с тобой, я обещаю, все сработает, Ива-чан. Я развешу гирлянды, за одежду тоже можешь не переживать — я выберу все за тебя, чтобы она не узнала про твое ужасное чувство стиля. Мы купим букет роз — самых красных и самых красивых, которые только есть. И ты расскажешь о своих чувствах, все будет выглядеть очень мило и романтично, ей обязательно понравится, Ива-чан. Неважно, кто она, она обязательно полюбит тебя в ответ, клянусь!.. — Ойкава, прекрати. Хаджиме не знал, что его голос может так звучать. Звучать таким сломанным и тонким, выдавливая имя его лучшего друга хриплым выдохом. Хаджиме больше не надавливает на дверь, чтобы пытаться закрыть ее, он изнеможденно опирается на нее, изогнувшись в агонии, упираясь головой на сжатые кулаки. Витиеватый узор на его тапочках начинает двоиться и кружиться в глазах, дыхание становится все более сбитым, пока не превращается в хрипы, похожие на всхлипывания. Может, он и правда плачет. Хаджиме и сам не знает. — Ива-чан? Ива-чан, что такое? Ойкава толкает снова, на этот раз мягко, но Хаджиме все равно падает назад, обессиленный, словно новорожденный олененок. Дверь наконец открывается, Ойкава проскальзывает в комнату и опускается на колени перед Хаджиме, не теряя ни секунды и обхватывая руками его плечи. Хаджиме смотрит на него мутными, слезящимися глазами, и, видя его искривленное лицо, не может не думать «Он так противно, но мило плачет, такое вообще бывает?». Он так поглощен благоговейным ступором, что даже не замечает, как цветы снова начинают вырываться из его рта; Ойкава белеет и сжимает Хаджиме сильнее, широко раскрыв в панике глаза и сведя брови у самой переносицы. Хаджиме кашляет один раз, издавая жалкий стон, и ощущает тихий испуг, когда сплевывает кровь на воротник своего лучшего друга. Ойкава слегка поднимает дрожащей, сразу же окрасившейся кровью рукой его подбородок. — Нет, нет, нет, Ива-чан, нет, прошу, я не могу… я не могу потерять тебя, Хаджиме, пожалуйста. Ойкава рядом с ним, здесь и сейчас, с месивом соплей и слез на лице, сотрясается в рыданиях и всхлипах в такт кашлям Хаджиме. Он выглядит таким сломанным и убитым горем, как в тот раз, когда они в детстве потерялись во время охоты за жуками и не могли найти дорогу домой; тот раз, когда он обжег руку о горячий противень, пытаясь испечь торт для десятого дня рождения Хаджиме, и кричал так сильно, что Хаджиме прибежал к нему из другого конца квартала, тем самым испортив сюрприз. Или как в тот раз, когда в средней школе Шираторидзава забила решающий мяч, и они осознали, что пришел конец их последнему году в волейбольном клубе. Или когда Хаджиме едва удалось защитить Кагеяму от удара Ойкавы. Или как в тот раз, когда этот тупица довел себя до точки и остался с травмой колена, сжавшись на кровати и ночами напролет сдерживая слезы. (Хаджиме, мне так больно) Или все это время, пока они продолжали проигрывать Шираторидзаве, несмотря на то, как часто его лучший друг оставался допоздна тренировать свои подачи и безжалостно доводил себя до изнеможения. И несмотря на то, насколько безупречными были пасы Ойкавы, в итоге все оказалось тщетно; когда Хаджиме нашел его, сдерживающего рыдания, в одиночестве пустой клубной комнаты после победы Карасуно, его лицо выглядело полным отчаяния, точно так же, как и сейчас. «Идиот, и зачем ты так убиваешься. Это я заразился чертовой болячкой, а не ты». Хаджиме закрывает глаза и прилагает все свои усилия для того, чтобы просто продолжать дышать. Он без понятия, как у него получается не терять сознание, дельфиниумы заполняют все вокруг него, сводя всю уборку на нет, а его форма пропитана таким ярким красным… — Черт, черт, черт, у нас мало времени, — Ойкава роется в карманах одной рукой, другой обхватив спину Хаджиме и притягивая его к себе. — Нужно отвезти тебя в больницу, сделать операцию… — Нет, — выдыхает Хаджиме, — никакой операции, я… — Заткнись, Хаджиме, — говорит Ойкава, прижимая телефон к уху, — я не позволю тебе умереть из-за какой-то глупой девки… Хаджиме слабо толкает Ойкаву в грудь, пытаясь отстраниться. Ему нужно… ему нужно увидеть лицо Ойкавы, он должен… сказать… Ойкава не сопротивляется. Он выглядит пораженным и даже немного преданным. «Господи, что у него с волосами» — думает Хаджиме. Но прическа у Тоору все равно выглядит безумно красиво, словно он осознанно придал ей такую растрепанную форму, хотя вместо нее должно было быть нелепое птичье гнездо, судя по тому, как быстро он прибежал сюда. С раскрасневшимися щеками и заплаканными глазами, всхлипывая каждые две секунды — Ойкава уже давно не выглядел настолько потрепанным, еще с тех пор, как рыдал навзрыд, проиграв последний матч в средней школе. Хаджиме протягивает руку, разглаживая подушечкой большого пальца складку между бровями Ойкавы, мягко улыбаясь и чувствуя, как подрагивают губы. Ойкава молча смотрит на него в ответ, с дорожками слез на щеках и шмыгающим носом, а Хаджиме просто. Черт возьми, так сильно его любит. До смерти. Он кладет руку на затылок Ойкавы и притягивает вперед, прижимаясь своим лбом к его. Он вздыхает и закрывает глаза. — Это ты. Я люблю тебя. Шепчет он в сантиметры, разделяющие их губы, и Ойкава, кажется, перестает дышать, вся комната тут же погружается в тишину. Хаджиме поднимает голову и собирает последние остатки сил, чтобы еще раз рассмеяться над ошеломленным выражением лица Ойкавы. — Кто бы это еще мог быть? Ты идиот, Тоору. И в следующий момент он теряет сознание. Когда Хаджиме открывает глаза, он видит небо, пестрящее розовыми, золотыми и алыми облаками, окрашенными в синие и фиолетовые оттенки по краям. Они уплывают медленно, лениво, поднимается легкий ветерок, играя с травинками возле его ладоней. — Хаджиме, прости, прости меня, ты живой?! Растрепанная голова каштановых волос закрывает закатное небо, и Хаджиме фокусирует взгляд на лице своего лучшего друга, который выглядит взволнованным, почти на грани слез. Какой же он все-таки плакса. — Ай, — Хаджиме садится и морщится, потирая нос. Мяч ударяет не слишком сильно; тонкие руки худого, как треска, мальчика не способны вкладывать огромную силу, но как для ребенка, который начал играть всего три недели назад, Тоору справляется очень хорошо. — Извини. — Хаджиме смотрит на Тоору, который стоит на коленях рядом с ним, отвернув голову со смущенным румянцем на щеках. Хаджиме, изогнув бровь, поднимает голову. — Мне правда не больно. Ты не такой уж сильный. Тоору бросает на него взгляд из-под челки и, увидев, что Хаджиме продолжает молча смотреть в ответ, позволяет дрожащей улыбке расцвести на губах. Хаджиме улыбается в ответ. — Эй, пошли домой, уже становится темно, — говорит он и, видя неприкрытое разочарование Тоору, продолжает: — И ты остаешься на ночь. Тоору смотрит на него несколько секунд, а затем вытирает лицо рукой и поднимается на ноги, уткнув руки в бока. — А-а как иначе! Хаджиме закатывает глаза и вскакивает на ноги, ударяя Тоору кулаком в плечо. Тот высовывает язык в ответ. — Кто первым добежит до двери! Тоору возмущенно пищит, вызывая довольную улыбку у Хаджиме, а затем они бегут к дому Иваидзуми наперегонки, громко крича и спотыкаясь друг о друга и о свои собственные ноги. Кухня становится измазанной в грязи и траве за считанные секунды, мама Хаджиме просто сокрушенно вздыхает и напоминает им самим все убрать за собой после того, как они примут ванну. Они заканчивают все дела со скоростью света, не тратя много времени на купание и быстро переодеваясь. Тоору выхватывает сменную одежду из отдельного угла в шкафу Хаджиме, который он успел незаметно для них самих заполнить где-то в промежутке между их первой встречей и пятым разом, когда Тоору упал в пруд, играя с Хаджиме на улице. — А мы можем посмотреть фильм перед сном? — спрашивает Тоору приглушенным голосом из-за рубашки, которую он пытается натянуть через голову. Хаджиме подходит и дергает ткань вниз, фыркнув, когда Тоору обиженно ноет о том, какой он грубиян. — Ты про тот, который с пришельцами? Ты же знаешь, что у тебя от него начинаются кошмары. А потом ты от страха начнешь проситься ко мне в кровать, опять. — Я сдержусь! Он не сдержался. Тоору сворачивается калачиком под подбородком Хаджиме, и тот лежит в темноте, едва сдерживаясь, чтобы не прошипеть: «Я же тебе говорил!» — Заткнись, я слышу, как ты смеешься надо мной. — Я ничего не говорил. — Ты подумал. — Не ври, ты не можешь читать мысли. — Я могу читать твои, и они дурацкие! — Я вытолкну тебя из кровати, и тогда ты будешь спать один. Тоору резко поднимает голову, и Хаджиме хихикает от испуганного взгляда, которым тот смотрит на него. — Извини, я беру свои слова обратно! Я ничего не говорил, не отдавай меня пришельцам, прости меня, Хаджимеее… — Ладно, ладно, я все понял, спи уже, — говорит сквозь зевок Хаджиме и кладет руку на затылок Тоору, опуская его голову себе на грудь. В окне блестят звезды, лунный свет падает на стену напротив кровати, на наклейки и рисунки динозавров с пришельцами. На улице поют сверчки, тихо и по-родному, и летняя ночь окутывает двух мальчиков нежными объятиями, распыляя дремоту на веки и разливая ее по уставшим мышцам. Это воспоминание, одно из множества в их совместно пройденной жизни, еще долго держится в сознании Хаджиме, накладывается остаточной пленкой на его затуманенные глаза, когда он, наконец, просыпается под ритмичные звуки монитора с его сердцебиением. А рядом с его кроватью — Ойкава. — Хаджиме? На мгновение у Хаджиме поселяется мысль, что ему сделали операцию, но затем его взгляд падает на кровать, и он видит Ойкаву… видит пальцы Тоору, переплетенные с его. Его щеки наливаются краской, а в животе заплетается тугой узел, и Хаджиме матерится про себя, чувствуя, как сжимается под давлением цветов его горло, успевает только обессиленно скривиться, но уже через мгновение Тоору дергается вперед и обнимает его. Ему чертовски неудобно. Тоору наполовину стоит, наполовину сидит на кровати, а у Хаджиме рот забит дельфиниумами и кончиками каштановых волос, пропитанных муссом, но он невольно расслабляется в объятиях, выдыхая в изгиб шеи Тоору. — Я тоже тебя люблю. Хаджиме давится на вдохе, сжимая в руках свитер Ойкавы. — Что? Тоору отстраняется, но его руки продолжают оставаться на плечах Хаджиме, крепко удерживая его. Его глаза ярко блестят и смотрят так нежно — Хаджиме впервые видел их такими. Секундочку, что он только что сказал? — Я тоже тебя люблю, Хаджиме. — Тоору смотрит ему прямо в глаза, и Хаджиме отчаянно ищет на лице своего друга следы колебания, хотя бы малейший намек на ложь, но так и не находит их, он никак не находит их… — Ты что, шутишь? — говорит Хаджиме и закрывает лицо рукой. Теперь он точно плачет, черт возьми, как же ему стыдно. — Прости, что так долго не замечал. Я осознал это только в тот день, когда тебе стало плохо, и мы отправили тебя домой. — Тоору убирает его руку и проводит большим пальцем по щекам Хаджиме, наклоняясь вперед и покрывая поцелуями каждый сантиметр его лица. Его нос, веки, подбородок, щеки и скулы. Исследует своими мягкими, теплыми, потрескавшимися губами его загорелый лоб. И, наконец, заканчивает на губах, мягких и соленых от слез, самым замечательным поцелуем в мире. Хаджиме слегка безумно смеется, переполненный счастьем, и лепестки, наполнявшие его рот, теперь уже мягкие и безжизненные, падают ему на колени, увядая на глазах. Он притягивает Тоору к себе на кровать, и они целуются снова, и снова, и снова, обмениваясь короткими касаниями губ и не переставая улыбаться друг другу. — Тоору, Тоору, Тоору, Тоору… Хаджиме поворачивает голову и кладет свою ладонь поверх ладони Тоору, которой тот нежно держит лицо Иваидзуми, широко улыбается и прижимается дрожащим поцелуем к коже его руки. Тоору облегченно, радостно смеется, Хаджиме тянется вперед и Тоору встречает его на полпути, прижимаясь лбами друг к другу. — Хаджиме. Солнце пробивается в окно сквозь зимний туман, и облака отбрасывают слабые тени на белые стены, на два силуэта, прижимающихся на кровати под спутанными простынями. Переплетенные руки, ступни, скользящие по лодыжками, согнутые вместе колени. Каштановый растворялся в черном — так близко лежали друг к другу их головы, размеренно и легко дыша. Мир снаружи проносится мимо, ветер сдувает опавшие листья, но в этой больничной палате ничто не может потревожить их сон. — …а потом он такой «Что если он начнет с ней встречаться, Макки?! А что, если они полюбят друг друга и сбегут на край света, а потом нарожают кучу милых детей…» — С какого хрена после признания сразу пошли дети?.. — … И тогда останемся только я и вы двое с вашей сахарно-тошнотворной любовью. И тогда я помру с голоду, потому что, да, признаю, я не умею готовить вообще, но у меня был великолепный план: до конца дней есть то, что приготовит мне Ива-чан. А теперь все катится к чертям, потому что он — несовершеннолетний отец четырех детей! Хаджиме поворачивается и смотрит на Тоору с самым мертвым взглядом. Тоору начинает покрываться испариной и нарочито возится с непослушной прядью волос. Он издает нервный смешок: — И-Ива-ча…. — Ты думал, что я собираюсь родить четырех детей и сбежать вместе с Ямамото хрен знает куда, только потому, что ты увидел, как она одолжила мне салфетку? — Я стоял в стороне, мне казалось это было письмо с признанием! — оправдывается Тоору, закрывая свое красное лицо руками. «Как будто эта причина лучше первой», — думает Хаджиме. — А нам ты рассказывал, что прятался сразу за углом, — звучат слова Матсукавы, такие же острые и беспощадные, как нож, которым он очищает яблоки, которые принесли в палату Хаджиме различные посетители. — Маццун, это был удар в спину, ах ты маленький убл… — А потом нас, в конце концов, задолбало его вечное нытье и хандра, поэтому мы просто посоветовали ему, наконец, предложить встречаться с тобой… — Ой, вы двое итак все это время вели себя как женатики, просто не хотели признавать… — А он только посмотрел на нас, как будто вообще не понял ни слова, и вот… — Ханамаки открывает рот, и Матсукава кладет кусочек яблока на его язык, — тогда мы поняли, что по эмоциональной зрелости Ойкава Тоору находится на одном уровне со своим кохаем, Кагеямой Тобио. Только на самом деле даже ниже, потому что, по крайней мере, Кагеяма сам начал встречаться с тем коротышкой под номером 10 еще несколько дней назад. Тоору давится воздухом, переполненный возмущением. — А ну взял свои слова обратно! Матсукава протягивает Хаджиме тарелку с ломтиками яблок. — Нам пришлось его насильно усадить и провести долгую воспитательную беседу. Рассказать, почему он ревнует каждый раз, когда ты упоминаешь разговор с девушкой; почему ему так нравится, когда ты позволяешь ему разваливаться на тебе; почему он питает беспричинную злобу к бедной, несчастной Ямамото; почему ваши родители давно перестали надеяться на внуков и вели себя так, словно наступил конец света, когда вы решили пойти в разные университеты; почему он всегда смотрит и пускает слюни, когда ты переод… Тоору кричит, вскакивая со стула и перескакивая через кровать, чтобы закрыть рукой рот Матсукавы. Его лицо такое красное, что Хаджиме буквально чувствует его жар за километр и так сильно смеется, схватившись за живот, что Ханамаки вынужден потянуться рукой и спасти тарелку яблок от падения на пол. — Я не могу поверить, ты настолько тупой, что этим двоим пришлось тебе помогать, — хрипит Хаджиме и начинает переживать, что если продолжит смеяться так сильно и надрывать свое здоровье, то поставит на уши всех медсестер в больнице. — А когда до него, наконец, дошло, он посмотрел на нас с таким выражением лица, будто увидел перед собой богов во плоти, Иваидзуми. Богов, — серьезно говорит Матсукава, снова уклоняясь от руки Тоору. Тоору поворачивается и умоляюще смотрит на Хаджиме, параллельно держа Матсукаву в железной хватке достаточно долго, чтобы придушить его. — Хаджиме, не слушай их! — Ого, так теперь он Хаджиме, да? — играет бровями Ханамаки. Хаджиме краснеет и, прокашлявшись, отводит взгляд. Тоору просто обессиленно стонет и падает на свой стул, уткнувшись лицом в простыни у бедра Хаджиме. — Извините. Хаджиме поворачивается к двери и удивленно моргает. Ямамото Айко стоит в проеме, сжимая в руках небольшую сумку. Она убирает прядь волос за ухо и нерешительно входит в комнату, кивая Матсукаве и Ханамаки. Она неуверенно смотрит на Тоору, который все еще лежит лицом вниз на кровати. — Рада, что с тобой все в порядке, Иваидзуми-кун. На заднем фоне Ханамаки тыкает в плечо Тоору, не сдерживая смешок. Тоору отмахивается рукой, очень демонстративно не поднимая головы и продолжая пытаться задушить себя простыней. Хаджиме внутренне вздыхает и кладет руку на голову Тоору, проводя пальцами по шоколадно-каштановым волосам, как он всегда мечтал. Они такие же мягкие, какими он себе их представлял. Тоору замирает под его прикосновением, и Хаджиме игнорирует Матсукаву с Ханамаки, строящих ему целующиеся рожицы. — Спасибо, Ямамото, — говорит он. — Ты выглядишь… лучше. А Курокава…? Ямамото кивает, расплываясь в блестящей улыбке. Ее голос звучит до невозможного мягко, когда она отвечает: — Да, теперь с ней все хорошо. Хаджиме согласно хмыкает, откидываясь назад и изучая девушку взглядом. Ее плечи уверенно расправлены, одежда больше не выглядит помятой, волосы аккуратно заплетены в косички и заложены назад тонкими заколками в форме звезд. Она кардинально изменилась с того дня, когда они видели друг друга в последний раз, медленно умирая (Иваидзуми — физически, Курокава — морально) и страдая вдвоем. Он озвучивает свое предположение: — … Так значит она сделала операцию? Ямамото кладет сумку на прикроватную тумбочку и слегка краснеет. — Нет. Она, эм…. Мы все уладили. Тоору дергается под его рукой, и его шея заливается румянцем, когда Матсукава и Ханамаки игриво толкают его и наклоняются ближе, чтобы прошептать: — Ой, ты только посмотри на это. Общение творит чудеса. — Замечательно, — улыбается в ответ Хаджиме. Ямамото краснеет сильнее и показывает на сумку. — Там суп. Маюми тоже его ела. Я слышала, он хорошо помогает с сухостью в горле. — А, спасибо большое за заботу. — Без проблем. Надеюсь, скоро увидимся в школе! — она машет им на прощание и с легкой походкой покидает комнату. Хаджиме снова возвращает внимание на своих друзей, на Матсукаву и Ханамаки, которые каким-то образом умудряются поместиться вместе в одно кресло и теперь агрессивно кормят друг друга дольками яблок, пытаясь доказать друг другу, чья любовь сильнее. Он смотрит на Тоору, у которого шея и уши все еще красные от смущения, и тот выглядывает сквозь пальцы на Хаджиме. Хаджиме подпирает подбородок другой рукой, легко потрепав волосы Тоору. — Четверо детей, говоришь? — Хаджиме, вот только не начинай…