Часть 1
6 января 2020 г., 16:46
Ужин тем вечером продолжался слишком уж долго. Я вернулся в свои личные покои выжатым как лимон: всю энергию высосали повторяющиеся танцы и нежеланное внимание. Но когда я вошел, Эрестор уже ждал возле очага, как я и надеялся. Он стоял, наполовину скрывшись в тени, темный по контрасту с пламенем, и напоминал какую-то отталкивающую, опасную тварь.
— Ну? — спросил он. — Как поживает мой король?
Я не мог ничего ответить, даже зарычать, пока не свалился в ближайшее кресло. Эрестор, всегда хороший слуга, несмотря на присущее ему лукавство, щедро налил мне вина. Я взял стакан и одним махом проглотил половину.
— Так плохо, м-м?
— Хуже. — Я проглотил остаток, и он заново наполнил стакан.
— Лаэрин?
— Лаэрин.
— Ага.
Из второго стакана я только отхлебнул. Вино было хорошего урожая, густое, ароматное, и крепче обычного, что мне отлично подходило. Если бы только королевская доля приносила столь же простое удовольствие, как вино.
— Я не могу на ней жениться, Эрестор, — сказал я, откидываясь на спинку кресла. Я запрокинул голову, и волосы упали мне за спину. Они казались тяжелыми, как груз на моей совести. — Просто не могу. Думал, это возможно, но чем больше смотрю, чем больше думаю… я не могу этого сделать.
Эрестор посмотрел на меня, прищурился, и я знал, что план уже в разработке.
— И что же теперь?
— И что же теперь? Дай мне совет. Советник.
— Я тебе не советник, — пробормотал он.
— Официально — нет. Но я доверяю твоему мнению больше, чем любому другому. Что мне делать?
Замкнутое лицо Эрестора не дрогнуло, пока он обдумывал мое положение.
— Дело и правда трудное, — сказал он. — С одной стороны, женитьба только улучшила бы твое положение. Если ты женишься и заведешь семью, старейшинам при дворе будет легче видеть в тебе взрослого мужчину, а не того неопытного мальчишку, которого они знали до войны. И, кроме того, народ обожает Лаэрин. Она дочь Секретаря Государственного Совета, после тебя — самой уважаемой и почитаемой в стране личности; притом у нее в роду нет никаких принцев, так что она привлекательна для простых граждан. В довершение всего, она прекрасна, добра, щедра, и слаще меда с сахаром. Невеста-совершенство.
— Ну, а с другой стороны? — спросил я. — Со стороны «увы…»?
Эрестор ухмыльнулся.
— А у этой прелести и совершенства имеется какое-нибудь «увы»?
— Увы, я просто не люблю ее, — простонал я.
— Почему же? — спросил Эрестор. Он не давал себе труда скрыть злорадное удовольствие при виде моего затруднительного положения.
Я сделал глоток вина только для того, чтобы обнаружить его исчезнувшим вслед за первым стаканом.
— Возможно, я слишком суетлив, — вздохнул я. — Возможно, я нервничаю и стремлюсь к провалу, пытаясь выговорить себе путь отступления от женитьбы. Но, да поможет мне Элберет! — Эрестор, она мне даже не нравится! Она красива, но и дюжины других тоже. Она добра и щедра, поскольку ей не хватает характера, чтобы отступить от правил. Она милая, но пресная. Звезды мои! На протяжении всего ужина, пока я пытался побеседовать с посланцем Келеборна, она говорила о свадебных одеждах! Она же мне ни минуты покоя не даст!
Эрестор тактично промолчал.
— Если бы только она мне нравилась, — продолжал я. — Если бы мы только могли быть друзьями, этого бы хватило для удачного брака. Мне нет нужды любить ее, довольно чтобы она мне нравилась. Но даже этого… даже этого… Полгода помолвки, и если она завтра выйдет за другого, я нисколько не пожалею.
— Ты мог бы научиться… — начал Эрестор.
— Нет. — Слово было тяжкое и пустое, но звенело правдой. — Я пытался. Элберет знает, что я пытался. Я брал ее на верховые прогулки по берегу моря, прохаживался с ней в садах, она была со мной на каждом обеде при дворе с самой весны… И я думал, Эрестор. И чем больше я думал, тем больше понимал, что никогда не смогу на ней жениться. Не будь она высокородной леди, я никогда бы ее не выбрал, и не будь я королем, она бы никогда не согласилась на мое предложение. В этом нет никакого смысла.
Эрестор сделался вдвое подозрительнее и непрерывно удерживал мой взгляд.
— И как же ты планируешь исправить положение? — настороженность в голосе Эрестора соответствовала выражению его лица.
— Мне нужна твоя помощь, — заметил я.
Он негромко вздохнул.
— Так я и знал.
— Пожалуйста! Ты единственный, кому я могу доверять и кто может мне помочь.
Он снова вздохнул и закатил глаза, но я продолжал:
— Ты мой шпион при дворе. Если кто и может нарыть причину, по которой я не должен на ней жениться, это ты. Должно же быть что-нибудь. Что-нибудь в ее прошлом, какое-нибудь мгновение неверности — что-то, способное поставить ее личные качества под вопрос и сделать ее неподобающей парой для короля.
— Ты хочешь, чтобы я испортил безупречную репутацию невинной женщины? — недоверчиво спросил Эрестор.
Я нахмурился.
— А что, у тебя внезапно сложились какие-то нравственные устои?
Эрестор медленно покачал головой, потом на его губах заиграла улыбка, и вот он уже выглядел ребенком на новогоднем празднике.
— Нет, — выдохнул он. — Я просто думал, что ты никогда не попросишь.
— Я знал, что могу на тебя рассчитывать, — сказал я, и его изумленная улыбка сделалась широкой и жадной. — Только… ничего слишком скандального, ладно?
— Ну конечно, — ровным голосом ответил Эрестор.
В его тоне звучало нечто слишком скользкое, чтобы я мог поверить.
— Гм. Хорошо. Тогда, думаю, лучше бы мне…
— Тебе лучше бы выйти в приемную, — закончил он за меня. — Я заглядывал в замочную скважину, и там полно придворных, которые, без сомнения, желают тебя побеспокоить.
В такие дни я хотел быть кем угодно, только не королем. Было бы здорово оказаться кузнецом или матросом, или даже одним из этих жеманных придворных, которым нечего делать, кроме как слоняться поблизости и просить меня о возмутительных поблажках.
— Сколько их?
— По меньшей мере две дюжины.
Я застонал.
— Прекрасно. Прекрасно. Давай с этим покончим, чтоб я мог пойти в постель.
Эрестор исчез сквозь тайный ход за моим столом, а я заставил себя встать. Нам нравилось думать, будто только мы знаем про тайный ход: через несколько пролетов винтовой лестницы он выводил в непрактично маленький, продуваемый сквозняками и потому неиспользуемый кабинет на втором этаже. Конечно, некоторые слуги о тайном ходе знали; знали и строители этого запутанного дома; но мы не от их пытались скрыться. Наша тайная лестница помогала избежать любопытных глаз. Эрестора никогда не видели входящим в мои личные комнаты или выходящим из них, и его никогда не видели в моем присутствии. В глазах двора он был не более чем скромный работник казначейства. Так его шпионаж становился более эффективным.
Я остановился у двери в приемную и по примеру Эрестора заглянул в замочную скважину. Поголовье слоняющегося и сплетничающего, разодетого в богатые одежды стада оказалось больше, чем я мог сосчитать со своего наблюдательного пункта. Я слышал их дребезжащую болтовню и фальшивый смех. Я открыл дверь тихо, как только мог, и проскользнул в нее, надеясь чудом остаться незамеченным.
Почти сработало. Я закрыл дверь и крадучись сделал несколько шагов вдоль стены, прежде чем в мою сторону повернулось несколько голов. Я услышал, как чей-то голос воскликнул: «Ваше величество»; за ним последовали крики «Гил-галад!» и «Король!», и прочие в том же роде. На переднем плане расположился отец Лаэрин, лорд Геледол, который целенаправленно шел ко мне. Он хотел обсудить торговое предложение Келеборна. Я по его лицу видел: он хотел напомнить мне о своей роли в этом деле, заверить в том, что предлагаемое решение будет мудрым, добавить комплимент своей дочери, заметить, какая великолепная жена из нее получится, и попросить меня о милости. Он всегда приходил просить о милости.
Я осторожно позволил взгляду отклониться от лорда Геледола в поисках чего-нибудь отвлекающего. Слева от Геледола стояли двое братьев, входивших в Законодательный Совет — почти наверное они тоже искали моей милости. За ними стояла небольшая скученная группа. Я не мог видеть их лиц, но легко узнал плащи худших придворных сплетников. Игривая молодежь застенчиво обменивалась шутками возле ближайшего камина, но за ними… Элронд. Элронд наедине со своей арфой сидел на скамейке возле окна, поглощенный какой-то мелодией, слишком тихой, чтобы я мог ее расслышать сквозь гул приемной.
— Элронд! — сказал я достаточно громко, чтобы расслышал лорд Геледол и все остальные. Элронд не поднял взгляда и не замечал моего присутствия, пока я едва ли не навис над ним. Тогда он отпрянул, замер, и его пальцы замерли на струнах арфы. Звуки музыки внезапно стихли.
— Не останавливайся, — сказал я ему. — Что это за песня?
— Ерунда, — быстро ответил он. — Так, упражнение в аранжировке. Я думал о новых гармониях. Это не настоящая песня.
Но я знал, что это неправда. Я услышал только короткий кусочек, но узнал, что он играет. Это была песня, популярная во времена моего детства, но написанная много раньше: старинная нолдорская песня под названием «Liritas», «Воспевать её…». Песня рассказывала историю мужчины, чья возлюбленная отвергала его ухаживания. Много лет назад это была моя любимая песня, мне нравилась ее запоминающаяся и сложная мелодия. И, по слухам, эту песню написал Маэдрос. Мне не стоило удивляться, что Элронд знал ее.
— Ерунда или нет… — начал я, но меня прервали, похлопав по плечу, и густой голос Геледола раздался совсем рядом:
— Гил-галад! Наконец-то! Я тебя ждал!
Если Элронд и заметил, как я вздрогнул, виду он не подал. Он просто отвернулся к своей арфе, погладил большим пальцем царапину на дереве и молча отстранился от банальности двора. Я обернулся к Геледолу с приятным, насколько получилось изобразить, выражением лица. Нельзя сказать, что он мне совсем не нравился, да только наши беседы всегда дорого мне обходились. Уйма энергии уходила на игру в короля и придворного, соблюдающих правила этикета и никогда не располагающих свободой говорить прямо.
— Геледол, мой добрый друг.
Он поклонился, когда я кивнул в знак приветствия.
— Мой король, сегодня вечером ты выглядишь великолепно. Это новые одежды?
Так вот оно и началось, как всегда начиналось. Одежды на мне были не новые, о чем Геледол знал не хуже меня. Мелкое замечание ради лести, но оно меня раздражало так, что вспышка яркого гнева прокатилась вниз по шее. Вот так могло продолжаться до конца времен. Если женюсь на Лаэрин, до конца моих дней так и будет. Я каждое утро буду просыпаться под бесполезные любезности Геледола и каждый вечер отходить ко сну после дня, проведенного в его обществе. Мы никогда не были настоящими друзьями. Он станет плясать вокруг моей короны, словно комар, жужжащий над ухом, вечно подчиняясь ложному впечатлению, будто таково мое желание. Он мог бы стать дедом моих детей, но никогда не стал бы вести себя как член семьи. Нам никогда не будет по-братски спокойно друг с другом. Он никогда не назовет меня Эрейнионом.
От перспективы такого будущего мне хотелось кричать. Оно меня душило, и я в ответ хотел попросту закатить скандал, как маленький ребенок. Я мог бы смахнуть эти цепи и с воем отбросить приличия, если бы попытался. Но пока, однако, я мог разве что представлять себе картину грядущего. И лгать.
— Геледол, я глубоко сожалею. Знаю, есть вещи, которые нам необходимо обсудить. Но, может быть, завтра? Я получил срочное письмо от Кирдана. Боюсь, нам с Элрондом надо уходить немедленно.
— От Кирдана? — спросил он, и одновременно я услышал резкий растерянный вздох Элронда за спиной.
— Он единственный в королевстве, кто может требовать присутствия короля и ожидать, что тот немедленно явится, — продолжил я и улыбнулся как-то слишком широко. Надеюсь, Геледолу это покажется забавным.
Не показалось.
— Ах вот как, — его голос прозвучал резко из-за обиды. — Ну ладно, если ты должен идти…
— Должен. — Я потянул Элронда за руку, поднимая его на ноги, и мне пришлось сдержать облегченный вздох, когда он не стал сопротивляться или задавать вопросы. — Мы должны. Мы с Элрондом.
— Разумеется.
Они мне поклонились, Геледол и все остальные, но не сдвинулись с места. Мне пришлось выйти самому, что я с радостью и сделал. По-прежнему держа Элронда за руку, я поспешил вон из комнаты, и он спешил вместе со мной. Только оказавшись снаружи, возле сада, я понял, что тащил его за собой, точно капризного ребенка.
— Прости, — сказал я, отпуская его рукав. — Я не думал…
Он покачал головой.
— Не беспокойся.
С кем угодно еще я бы беспокоился. Я бы беспокоился из-за того, что слишком напористо себя вел, или из-за того, что мои извинения приняты только потому, что я король, а с королем всегда следует обращаться с деликатностью, способной довести до белого каления. Но Элронд позволил мне как-то расслабиться. Легко было поверить, что он говорил искренне. Я улыбнулся ему, и пока мы шли по тропе прочь от дома, между нами установилось приятное дружеское молчание.
— Сюда, — сказал он, когда мы достигли перекрестка с более широкой дорогой, посыпанной галькой. Я так упоен был радостью свободы и ночным воздухом, что лишь через четыре шага сообразил, о чем Элронд говорит.
— Сюда… зачем? — я растерянно посмотрел на него.
— К конюшням, — ответил он, нахмурившись. — Нам следует отправиться к Кирдану верхом. Пеший путь займет около часа, а начинается дождь.
Кирдан. Я забыл свою ложь о Кирдане. Вот уж действительно, забыл собственную голову.
— Ох, — глупо сказал я. — Ага. Верно. Кирдан. Это всё… я придумал. Не было никакого письма от Кирдана. Мне просто надо было выбраться из приемной.
— О, — вытянутая рука Элронда, которой он указывал дорогу к конюшням, повисла вдоль тела. — Значит, Кирдан за нами не посылал.
— Нет.
— Нам не надо к нему ехать.
Я покачал головой.
Элронд с мгновение смотрел на меня, вид у него был неуверенный, и он словно не мог на что-то решиться.
— Но куда же мы идем?
На этот вопрос я не мог ответить. Я огляделся, осмотрел сад в поисках какой-нибудь разумной цели, но тяжелые тучи закрыли небо, и сквозь них едва пробивался слабый лунный свет. Туман в воздухе сменился ровным падением дождевых капель.
— Может быть… — начал я, но понял, что не могу закончить мысль. Очевидно, оставаться на улице не было никакого смысла.
— Я оставил арфу у тебя в приемной.
Он больше ничего прямо не сказал, но легкого намека хватило, чтобы внезапно пролить свет на подлинную меру моего эгоизма.
— Ох, Элронд, прости… Я вытащил тебя оттуда посреди игры. Я даже не подумал…
— Я рад, что ты не подумал, — ответил он с усмешкой. — Иначе я бы застрял там на весь вечер с идиотами, которые убеждены, что очень умно спрашивать меня, умею ли я играть «Вдали, за холмами». Я только об одном беспокоюсь: как бы кто-нибудь не сел на мою арфу.
— Значит, ты так же, как и я, ненавидишь каждый вечер оказываться перед публикой?
— Иногда думаю, что лучше бы мне удавиться струной арфы, чем сыграть еще одну любовную песенку для очарованного звездоокой партнершей по танцам сынка очередного лорда.
Вот чем Элронд мне всегда нравился: он вел себя так же вольно, как Эрестор, был так же сметлив, но без ядовитой резкости. Почему мы так мало времени проводили вместе? Каждый раз, когда я его видел, мы оказывались частью более обширной группы, напоказ разыгрывающей спектакль «Счастье при дворе короля».
— Иногда я думаю, что хотел бы быть кем угодно на свете, только не королем, — сказал я. — Хотел бы я быть вроде Кирдана. Как он сумел…
— Стать правителем без всей этой шелухи, — закончил за меня Элронд.
— Точно! Правителем, но не королем.
— Он свободен жить простой жизнью.
— Звезды мои! Чего бы я только не отдал, чтобы суметь так, — я улыбнулся Элронду, а он мне. Ощущение было такое, словно мы уже говорили об этом раньше. Гладкий разговор казался таким естественным. Он мог бы быть давним моим наперсником — так легко я себя чувствовал с ним.
— Я сменю тему на минуту: нам бы следовало зайти в дом, — сказал он, прерывая мои мысли.
— В дом? — Я оглядел свою одежду. За последние несколько минут дождь припустил сильнее, и я насквозь промок. Я даже и не заметил. — Правильно. В дом. Ты знаешь, куда мы могли бы пойти? Боюсь, насчет моих личных покоев не может быть и речи: чтобы добраться до них, нам придется пройти слишком много коридоров, где полно народу.
— В мою спальню, — сказал он. — Те же коридоры, что и у тебя, но прямо под окном удобно расположено дерево…
***
За примерно тридцать лет выглядывания из окон моей спальни я никогда толком не замечал это дерево. Как я умудрился его пропустить, оставалось загадкой, поскольку дерево отличалось выдающимися размерами; однако я никогда не придавал ему значения Оно просто было. И если бы кто-нибудь меня спросил, есть ли дерево где-нибудь поблизости от моей спальни — уверен, я бы ответил «Нет». Но оно там было. И на нем имелась очень удачно расположенная ветка сбоку, которая создавала естественный мост и заканчивалась примерно в локте от окна комнаты Элронда. Дерево, должно быть, росло с мыслями об удобстве эльфов-беглецов, во всяком случае, выглядело оно именно так. Элронд удерживал равновесие, одной ногой опираясь на ветку, а другой — на оконный карниз. Он снял застежку плаща и пытался открыть окно, просунув иглу там, где на раме крепилась защелка. Окно открылось с удивительной легкостью. — Ты мне хочешь показать, что кто угодно, друг или враг, может открыть мои окна всего-навсего иголкой? — спросил я, неуклюже забираясь в комнату. — Нет, — ответил он, — только мои окна. Я специально оставляю их закрытыми, но незапертыми, — он кивнул на дерево: — По этой самой причине. — Ты часто пользуешься деревом? Он рассмеялся, но не ответил. Вместо этого он прошел комнате, раздеваясь на ходу, и повесил мокрую одежду на стул возле двери. Я никогда не был в спальне Элронда. По крайней мере, не был с тех пор, как возвели этот дом: я тогда осмотрел новые покои, желая удостовериться, что они построены на совесть. Теперь же я заметил две особенности. Во-первых, в комнате было очень тепло, почти душно, а в большом камине еще весело потрескивал огонь. Должно быть, слуга раз в полчаса заходил, чтобы его поддерживать. Во-вторых, я заметил рыб. Элронд держал декоративных рыбок. У него было четыре обширных сосуда с водой, и в каждом из них имелись камни, немного растений и ярко окрашенные рыбки. Сосуды стояли поблизости от очага, предположительно для тепла. Едва стянув с себя мокрую одежду, Элронд опустился на колени рядом с ними и принялся щепотками набирать из серебряной коробки корм для рыб. — Не знал, что у тебя есть рыбки, — сказал я. — Они недавно появились. Элрос их прислал с юга прошлым летом. Им, к сожалению, требуется очень теплая вода, так что… — он кивнул в сторону очага. Я сел у огня и принялся рассматривать ближайший сосуд. Его обитатель (маленькое создание размером не более половины длины пальца) лениво всплыл к поверхности. Мерцающие синие плавники окутывали его, точно королевская мантия. — Ты не снимешь одежду? — спросил меня Элронд. Он разделся до штанов, расплел волосы и теперь сидел спиной к огню; от пламени золотистая кожа его сияла. — Ох, я… Было время, когда я бы так и поступил. Но не так давно я взял за правило не снимать одежду без крайней необходимости. Винить в этом следовало Эрестора, поскольку он привлек мое внимание к тому, что я тощий, как жердь, и слишком высок для своего веса. Я однажды пренебрежительно отозвался о его по-девичьи тонких руках. Он в ответ заставил меня сопоставить его и мое предплечье, и я ужаснулся, увидев, что ничем не лучше его. Даже хуже: он заставил меня примерить его тунику и штаны, и они превосходно подошли. Я всегда считал Эрестора слишком худым, и вот, приехали: у нас с ним одинаковый размер одежды. Только я ростом выше. С того дня я всегда надевал не меньше трех слоев громоздкой одежды. Особым моим расположением пользовались стеганые куртки, меховые опушки и что угодно, лишь бы в складку. — Мне и так хорошо, — солгал я. Сырой холод сквозь слои одежды добрался до кожи и прилипал к ней, как свойственно тяжелой, неудобной мокрой ткани. Но неудобство от мокрой липнущей туники было предпочтительнее унижения от вынужденного сравнения меня в обнаженном виде с Элрондом, чье человеческое наследие благословило его широкими плечами и сильными руками. Как несправедливо получилось: из нас двоих я был старшим, королем, часто и подолгу проводил время за тренировками с мечом и копьем — но все-таки он, менестрель, выглядел так, словно играл мою роль, а я — его. Судьба жестока, и пути ее порой приводят в бешенство. — Всё высохнет на мне. Элронд, к его чести, не стал настаивать. Он только кивнул, опустил взгляд и откинул голову назад с довольным вздохом. — Приятно после дождя обсыхать в тепле у огня, правда? — Да, — согласился я. Я позволил себе ссутулиться, а потом уступил расслаблению и лег на ковер у камина, между чаш с рыбками. Я наблюдал за скачущим пламенем, огонь весело потрескивал, а тихое дыхание Элронда создавало успокаивающий фоновый ритм. — Гораздо, гораздо приятнее любой помпезной приемной.***
Я проснулся в странной постели, погребенный под огромным курганом из одеял, с мужской рукой поперек груди и очень скудными воспоминаниями о том, как я здесь оказался. Мне потребовалось время, чтобы собраться с мыслями и вспомнить: я нахожусь в комнате Элронда и, следовательно, в его постели. Было всего лишь логично заключить, что рука принадлежит Элронду. И у меня стоял. Должно же это было случиться именно сегодняшним утром, когда я лежал в постели Элронда. Ранее я думал, что и вовсе освободился от этого проклятия плоти. Оно еженощно преследовало меня с тех пор, как я стал подростком, и до последних лет войны; но в последнее время случалось все реже и реже. И вот теперь, именно сегодня утром, когда никакой надежды нет освободиться… Мне нужно было отвлечься. Я сконцентрировался на руке Элронда у себя перед лицом. Желтый утренний свет обрисовывал каждый мягкий темный волосок на его коже, создавал блики и тени на каждом мускуле. У него были такие мужественные руки. К моей вящей тревоге, положение только ухудшилось. Я закрыл глаза и прижался лицом к подушке. — Эрейнион? Значит, Элронд проснулся. Как давно он проснулся? — Да? Он застонал от первого утреннего усилия, потягиваясь, и вытянул руку в сторону. — Не хотел двигаться, чтобы не разбудить тебя. — Ничего страшного. То есть в нем-то ничего страшного. Мое несговорчивое, предательское тело — вот это страшно. Кровать стала ловушкой, между моим позором и глазами Элронда были только одеяла, и перспектива ускользнуть незамеченным представлялась маловероятной. На мне больше не было одежды: она, как я заметил, висела на спинке стула на другом конце комнаты. Поразмыслив, я неясно припомнил, как Элронд разбудил меня возле очага, помог мне, сонному, раздеться, и уложил в постель. Получалось, что он видел меня голым, и это окончательно довершило мою растерянность. Уберечь остатки моего достоинства могла лишь великая милость случая. И, на удивление, она пришла мне на помощь. Пока я лежал, перебирая в уме возможные планы действий, Элронд издал еще один стон и откатился на другую сторону постели, а затем достал из-под кровати ночной горшок. — С твоего разрешения, — сказал он и исчез за неприметной дверью сбоку. Не тратя времени даром, я вскочил и спешно натянул одежду. Когда Элронд вернулся через несколько минут, я был полностью одет и готов уходить. Увидев меня, он выказал легчайшее удивление. — Так быстро? — У меня слишком много дел сегодня утром, — ответил я. — Завтрак с Лаэрин, встреча с Геледолом, заседание Законодательного Совета… обыкновенные испытания, выпадающие на долю королей… — О, конечно. — Прости, что я заснул. У тебя в гостях было бы здорово, но я не понимал, насколько устал. Он покачал головой и рассеял мою тревогу: — Ты был совершенно измучен. Тебе надо больше отдыхать. Твое положение сильно давит на тебя, и если ты не будешь высыпаться в достаточной мере… — …то могу заснуть в каком-нибудь месте похуже твоей спальни, — закончил я. Он улыбнулся, но промолчал. — Ладно, — я кашлянул, — возможно, увидимся сегодня вечером в общем зале? — Возможно. Я вышел из комнаты, испытывая облегчение и разочарование одновременно. Разочарование спрашивало меня, зачем я не задержался подольше.***
Лаэрин не пришла завтракать со мной, и я заметил лишь спину Геледола в конце коридора, прежде чем он исчез. Никто из членов Законодательного Совета не просил аудиенции, пока я ел. Собственно, со мной вообще никто не заговаривал. Было так, словно вдруг королевский двор заполонили призраки. Чьи-то глаза следили на мной, но никто не приближался. Когда я закончил поедать хлеб с джемом, дурное предчувствие уже закралось под кожу: щекотное ощущение одновременно жара и холода пониже затылка говорило мне — что-то не так. Алахель была первой, кого я встретил после завтрака. Она была моей подругой многие годы, и я звал ее кузиной, несмотря на отдаленное родство, возникшее из-за свадьбы наших родственников. Ее мать была троюродной сестрой жены Ородрета, что-то такое. Никогда не мог точно запомнить наши родственные связи. — Пройдешься со мной? — спросил я. Она кивнула и повела меня в сады, где мы могли поговорить в большем уединении. — У тебя сегодня красивое платье, — сказал я. — По какому случаю? Она сердито посмотрела на меня и подобрала юбки, чтобы не намочить их в луже, оставшейся после вчерашнего дождя. — Никакого особого случая. Нана просто думает, что я должна выглядеть как леди. Очевидно, если я буду носить рабочую одежду, то никогда не поймаю мужа. Я взглянул на нее и рассмеялся. Ни в каком платье Алахель не походила на леди менее, чем в придворном облачении. Она держалась с уверенной грацией в кожаной одежде для верховой езды или в простой серой сорочке, которую носила в эмальерной мастерской. Пышное желтое платье в полной мере придавало ей своеобразие ребенка, играющего в наряды. Ожерелье висело криво, от чего-то пролившегося за завтраком на отделке выреза осталось маленькое пятнышко, и она шаркала в изящных туфельках очевидно слишком большого размера. Юбка была длинновата, а все остальное слишком тесно. — Чье это платье? — Арафель. Арафель была сестрой-близнецом Алахель, и полной ее противоположностью: высокая, стройная и темноволосая, тогда как Алахель была низенькая, пухлая, и волосы у нее были серебристо-светлые. Ничего странного, что платье так плохо подошло. К тому же желтый цвет, прелестно смотревшийся с черными волосами Арафель, оказался безжалостен к серебряной косе Алахель. — Каков же твой план на сегодня? — спросил я. — Какой план? — Ловли мужа. Она цокнула языком: классический синдарский знак раздражения. Я давно выучил: когда синдарская женщина начинает цокать языком — пусть даже она и говорит спокойно, гроза вот-вот разразится. — Мужа, — фыркнула она. — Можно подумать, я бы согласилась выйти за того, кому понравлюсь в этом кошмарном платье (цок!). Хотя… — она пристально взглянула куда-то вправо и сделала паузу, позволив себе медленную оценивающую улыбку. — Я бы его не выпустила из постели, что бы он ни думал насчет моей одежды. Я проследил направление ее взгляда за зеленую изгородь и древесную арку, где полуголый садовник подрезал ветки. Несмотря на прохладное утро, этот мужчина снял рубашку, и от тяжелой работы уже покрылся блестящим потом. В три четверти оборота он очень походил на Элронда: у него были столь же развитые руки и плечи. Я почувствовал себя еще более длинным и тощим, едва посмотрев на него. А мы на него смотрели. Алахель внезапно сделалась мечтательной, совсем на себя не похожей; она хихикала, и, кажется, не могла отвести от садовника глаз. Неблагоприятное сравнение с ним заставило меня съежиться. — Алахель, — пробормотал я, — бывает ли, что ты чувствуешь себя… несуразной? Она еще мгновение смотрела на садовника и только потом осознала, что я к ней обращался. — О… что, прости? В каком смысле? — В смысле, по сравнению с другими. Физически. — А, вот что! — она рассмеялась. — Конечно. Кто чувствует себя иначе? У меня словно гора с плеч свалилась. — Так ты знаешь, каково это. — Более чем хорошо. — Она подалась ко мне, придавая словам доверительности. — Ты знаешь, у моей матери совершенные сиськи. В юные годы я им завидовала и как сумасшедшая молила Элберет о том, чтобы поскорее вырасти и быть в точности как она. Как и вышло у совершенной Арафель. И разве ты не знаешь, чем кончилось? До сорок седьмого своего лета я была плоской, как мальчишка. — Для усиления эффекта она хлопнула себя по груди. — А потом на мне внезапно выросли эти здоровенные штуки, и с тех пор я не влезаю ни в одно хорошенькое платье. — Я завидовал своему отцу, — заметил я. — Тоже всегда хотел быть как он. Он был настолько больше и сильнее меня. Рядом с ним я был тощим и слабым мальчишкой и не мог дождаться, когда повзрослею. Теперь я взрослый, а на него все равно нисколько не похож. — Возможно, желание стать своим родителем просто заложено в самой природе детства. — Возможно. Я знаю, это прозвучит банально и глупо, — я робко улыбнулся, — но, как в случае с тобой и с твоей матерью… с её… — …сиськами, — подсказала Арахель. — …грудью, — продолжил я, — я до глубины души завидовал отцовским рукам. У него были очень мужественные руки, — я посмотрел на собственные руки, прикрытые рукавами в два слоя, и закончил: — Как у Элронда. Алахель моргнула: — У Элронда мужественные руки? — Да. — Ты разглядывал руки Элронда? — Да. Ну, одну руку. Сегодня утром. Она болталась у меня перед лицом и напоминала мне о завистливых мыслях об отце, которые у меня раньше были. Да и сейчас есть. — Почему… — медленно начала она, — почему рука Элронда болталась у тебя перед лицом сегодня утром? — Я был в его постели… потому что заснул у него на полу. Думаю, он случайно перекинул руку через мое плечо. Так что, когда я проснулся, его рука, перекинутая через мое плечо, болталась прямо у меня перед глазами. Примерно так, — добавил я, поднимая руку на уровень головы, что, должно быть, с точки зрения Арахель выглядело нелепо. Я почти сразу опустил руку. — То есть ты был в постели Элронда. С Элрондом. И его рука была перекинута через твое плечо. — Да. Долгое мгновение она смотрела на меня, прищурившись, и несколько раз провела кончиком языка между зубов. Наконец она сказала: — Так я и знала, — а потом рассмеялась, сначала тихо, но вскоре разразилась настоящим хохотом с подвыванием, согнулась пополам и прижала руки к лицу. — Так я и знала! — Что ты знала? — спросил я. Она не ответила, и я повторил вопрос более сердито: — Что ты знала?! Ответа я не получил. Вместо этого, отсмеявшись, она схватила меня за руку и пристально посмотрела в сторону садовника. — Проклятье, — прошипела она, — он на нас смотрит. Надо уходить! Она грубо потянула меня за рукав и потащила за собой по тропинке, пока мы не оказались у самой границы сада и вдали от чьих бы то ни было глаз. На таком отдалении от дома сад выглядел почти как лес, дикорастущие растения разрастались здесь между тропинками и корнями деревьев. Там, где мы остановились, разрослась вербена. Я сорвал пару листиков, чтобы растереть между пальцами и вдохнуть свежий запах зелени. Едва остановившись, Алахель снова принялась смеяться. Она села на большой камень рядом со мной и хихикала себе под нос, нервно прикрывая рот кончиками пальцев. — Он на меня смотрел, — сказала она. — Хочешь выйти замуж за садовника? — спросил я. — Почему бы и нет? Прежде чем я успел ответить, у меня в голове что-то щелкнуло. — Свадьба, — простонал я. — Теперь помню. У меня была причина поговорить с тобой. — Лаэрин? — Именно. — Что? Нечего было ходить вокруг да около. — Я не могу на ней жениться, — сказал я прямо. — Я так решил прошлой ночью. Она кивнула, и, кажется, совсем не удивилась. — Почему ты так решил? — Мне она просто не нравится. Я думал, что справлюсь, но это невозможно. Мы друг другу не подходим. — Я покачал головой, сел на камень напротив Алахель и растер между пальцами еще пару листьев. — Когда я был молод, прямо перед отъездом в Гавани, отец дал мне наилучший совет. Он сказал мне, что жениться следует по дружбе. Он сказал, что брак по любви часто отравляют непреднамеренные ошибки, но друг — всегда друг. Он наказывал мне жениться на той, кого я хорошо знаю, кому доверяю и кем восхищаюсь. — Значит, это не Лаэрин. — Нет, не Лаэрин. Я ее едва знаю, у меня нет никаких причин ей доверять, а мое восхищение ею сводится к любованию ее немногочисленными очевидными добродетелями. Наш брак стал бы катастрофой. Чем больше я об этом думаю, тем больше сознаю, что для меня возможен выбор получше. И снова Арахель прищурилась, пусть и совсем чуть-чуть, и оценивающе на меня посмотрела. — Гм-м. — Что ты думаешь? — спросил я. — Прав ли я, или будет глупо отказаться от сватовства к Лаэрин? Подобно Эрестору, Алахель была из тех, в чью честность я всегда верил. Она держала при себе свое мнение лишь настолько, насколько требовала вежливость, не подслащивала свои речи и не прятала критику за горами похвал. Мы придерживались настолько похожего образа мыслей, что обычно наши мнения совпадали, и мы соглашались почти по всем вопросам, почему всегда и ладили так замечательно. Внезапное вдохновение нахлынуло на меня, как волна на песок. Как очень большая волна на очень несообразительный песок. — Алахель! — прошептал я. Под моим взглядом она замерла и широко открыла глаза. — О нет, — сказала она. — Нет! Не смей! Даже не думай, ты… — Мне нужно жениться на тебе! Конечно же! Это же так очевидно! — Это не очевидно! Ты так говоришь только потому, что тебе нужен предлог для разрыва с Лаэрин! — Нет, слушай! — настаивал я. — Мы были друзьями еще до войны. У нас есть взаимное доверие и восхищение, да? — Да, но это не значит… — Почему? Я был дураком, что не подумал о тебе в первую очередь. — Эрейнион, я не могу выйти за тебя. — Конечно, можешь. Ты только… — Ох, прекрати! — она почти кричала. — Перестань думать о свадьбе со мной, и хватит обрывать листья растений! Ты их уничтожаешь! Я не сознавал, что у меня в ладони еще пара растертых листьев вербены. Я поднес руки к лицу, чтобы понюхать ароматное масло. — Мне нравится запах, — объяснил я. — Он мне напоминает… Что-то напоминает. Запах напоминал мне о чем-то. О чем-то успокаивающем и знакомом. Какова бы ни была причина, запах приносил ощущение счастья. Я еще раз вдохнул его, позволив чистой зелени заполонить чувства. — Ты знала, что Элронд пользуется вербеновым ароматом? Алахель подалась вперед. Она взяла мои ладони в свои, отвела их от моего лица. — Вот почему я не могу выйти за тебя замуж, — пробормотала она. Я нахмурился, отвел взгляд от своих рук и посмотрел ей в глаза, но выражение ее лица нельзя было прочесть. — О чём ты? — Ну, вполне очевидно, что ты влюблен в Элронда, так ведь?***
— А потом она сказала, что я очевидно влюблен в Элронда! Можешь поверить? Какая бессмыслица! Порой женщины делают ужасно глупые замечания. Я поставил кружку на стол и усмехнулся Эрестору, полагая, что он в ответ посмеется со мной над глупостью Алахель. Но его лицо оставалось бесстрастным, за исключением приподнятой от любопытства брови. — А ты что сказал? — спросил он. — Ответил, что это смехотворная мысль. Элронд! Конечно, я не влюблен в Элронда. Почему она так решила? — О, понятия не имею, — резко сказал Эрестор. — Может, потому что в этом убеждены все твои домочадцы? От его слов воздух в комнате вдруг показался мне ледяным. — Что? О чем ты говоришь? — Ты провел ночь в комнате Элронда, да или нет? — Да. Но… — В постели Элронда? — перебил он. — Да, но… — И вы прижимались друг к другу, как котята? — Котята! — я закашлялся. — Нет! Когда я проснулся, его рука была перекинута через мое плечо, но, думаю… — Вас видели. От льда в глазах Эрестора я вздрогнул. — Видели? — Четверо разных слуг, которые ночью приходили поддерживать огонь. Рыбки. Проклятые элрондовы декоративные рыбки. Моя безупречная репутация на глазах разлеталась в клочья по вине горстки требовательных водяных иждивенцев. — К завтраку, — продолжал Эрестор, — они распространили новость по всему дому и за его пределы, доложив нескольким высокопоставленным лицам. Я не единственный любитель скандалов при дворе, знаешь ли. Геледол рассуждал о твоей аморальности целый день. Я застонал, откинул голову назад и уставился в потолок. — А Геледолу-то какое дело? — Он подкупил слуг, чтобы они за тобой шпионили. Я в этом теперь уверен. Похоже, это тянется с момента твоей помолвки с его дочерью, чтобы быть в курсе любого нарушения приличий с твоей стороны. Таким образом, мы подошли к важной новости дня: Геледол требует, чтобы ты отказался от свадьбы. — Отказался от… — Я резко поднял голову и посмотрел на Эрестора. — Правда? Эрестор кивнул. — Да. И хорошо: худшее, что мне удалось узнать о Лаэрин — она, по слухам, считает охоту жестоким делом. Твоя невеста чиста, как горный снег, и столь же интересна. Ты, к счастью, не таков. — Мне нет дела до того, что думает Геледол. Но, Эрестор, уверяю тебя, что между мной и Элрондом ничего не было. Ты знаешь, я бы никогда не сделал ничего подобного. — Да, я знаю, что ты никогда не сделал бы ничего подобного. Однако… — Никаких «однако». Я бы никогда так не поступил. Я не такой. Я не из тех, кто прыгает из одной постели в другую под покровом темной тайны и извращает нравственный закон в свою пользу. Я поступаю хорошо и правильно. Я женюсь. Если не на Лаэрин, то на какой-нибудь другой леди. Эрестор приподнял бровь, но ничего не сказал. Ему и не надо было говорить, выражения лица хватало. — Можешь сколько угодно сомневаться во мне, но я не такой, как ты. Если Лаэрин чиста как снег, то ты чистотой подобен стоячей воде, Эрестор, и не прикидывайся, будто я этого не знаю. — Не буду отрицать. — Я не влюблен в Элронда, и когда мне такое говорят, это немного оскорбительно. Вообще-то я глубоко оскорблен. Я не люблю ни Элронда, ни иного мужчину, и не полюблю никогда. Я не выродок какой-нибудь. Я мог бы влюбиться в Алахель. Она мне нравится в достаточной мере. Да. Хочу жениться на Алахель. — Ты в нее влюблен? — Я сказал только, что мог бы влюбиться. Эрестор не отводил от меня темного, спокойного взора. — Эрейнион. Подумай как следует. Ты правда любишь Алахель? Я нахмурился, встал и зашагал к окну. С Эрестором временами так трудно. Держится с превосходством и всегда думает, будто ему лучше знать. Я толкнул створку окна слишком сильно, и рама с треском ударилась о ставень. — Когда ломаешь вещи, решать легче не становится, — сказал Эрестор. — Замолчи. Мне надо было подумать, а думать под кудахтанье Эрестора невозможно. Я оперся локтями о подоконник и выглянул наружу, чувствуя прохладный осенний ветер на лице. Люблю ли я Алахель? Трудно ответить. Она мне нравилась. Она была хорошей подругой. Я ее даже любил, но больше как сестру или кузину. Влюблен ли я в нее? Хочу ли жениться на ней и провести остаток дней до конца мира бок о бок? Если так поставить вопрос, ответ был ясен. — Нет, — сказал я Эрестору, и мой голос был чуть громче шёпота. — Я ее люблю, но иначе. Не как жену. К счастью, Эрестор промолчал, и я сильнее высунулся из окна. Мне надо было подумать и привести в порядок мысли. В последнее время всё так перепуталось. Мне только нужно было время, чтобы подумать. Ветер помогал, под его дуновением разрозненные мысли выстраивались рядами, а пение птиц успокаивало. И музыка тоже. Где-то снаружи, скрытый деревьями, кто-то играл на арфе и пел тихо, на грани слышимости. — Итак, ты не женишься ни на Лаэрин, ни на Алахель, — заговорил Эрестор после минутной паузы, но я поднял руку и остановил его. — Помолчи. Слышишь? Он подошел ко мне и наклонил голову, прислушиваясь. — Нет. Что там? Я высунулся из окна как можно дальше, так что животом лег на подоконник, а плечи целиком оказались снаружи. Ветер донес легчайшую мелодию и слова, и я услышал их. Квенья. Воспевать ее — Ту, что в серебряной башне, Высотой до облаков, но прекраснее их, Совершенной, как сам свет. Я же, покинутый на земле, Желаю одного только взгляда Той, кого люблю. Воспевать ее — Бедны мои слова, недостойны ее благости… Опять та песня. Элронд где-то в саду пел о любимой женщине. Я никогда не знал, что Элронд в кого-то влюблен. Он столь многое держал в тайне, не распространяясь о личных делах, что мысль о его влюбленности меня смутила. И отчего-то мне стало грустно. — Это Элронд, — сказал я. — Упражняется в аранжировке со вчерашнего вечера. Это песня Маэдроса, «Liritas». Знаешь ее? — Да. Я колебался перед тем, как задать следующий вопрос. Если кто и знал о личной жизни Элронда, так это Эрестор. И хотя я терпеть не мог лезть не в свое дело, любопытство было слишком велико. — Эрестор… Что ты знаешь об Элронде? — Примерно то же, что и ты, но я уверен, что спрашиваешь ты не об этом. — Почему он поет эту песню? Кому? Что за леди привлекла внимание Элронда? Эрестор посмотрел так, словно у меня вторая голова выросла. Потом он глубоко вздохнул. — Эрейнион… Пожалуйста, попробуй подумать. Кто написал песню? — Маэдрос. Я только что сказал… — И как она называется? — «Liritas», — в досаде ответил я. — Я только что… — Да, «Liritas». Заканчивается на «S». Ты когда-нибудь думал, почему здесь многозначное слово, а не более конкретный вариант? «Воспевать её», именно «её», будет «Liritarye». Так почему здесь неясное «Liritas»? — Чтобы в строке было нужное количество слогов? Эрестор закатил глаза, и, похоже, готов был дать мне пощечину. — Маэдрос, — прошипел он. — Песню написал Маэдрос. Кому мог Маэдрос написать любовную песню? — Не знаю, — сказал я. — Я очень мало знаю о его жизни. Насколько помню, он никогда не был женат. — «Liritassssss!» — Эрестор почти кричал. Воспевать её, или некий неодушевленный предмет, или…? — Его? Но… Эрестор дал мне пощечину. Это было всего лишь короткое прикосновение пальцев к щеке, и я знал, что заслужил его за тупость. — Ох! — выдохнул я. — Маэдрос и… ох. Правильно. — Правильно, — кивнул Эрестор. — А Элронд знает? Мне хватило одного острого взгляда. — Само собой. Ты прав. Конечно, знает. Так ты говоришь… — Нельзя сказать, что Элронд чист, как горный снег. Больше смахивает на стоячую воду, если ты понимаешь, о чем я. — Ты это точно знаешь? Эрестор не мог ответить. Но и в глаза мне не смотрел. — Ты что?.. — Нет, — проворчал он. И тогда вся дневная растерянность растворилась. Путаница мыслей исчезла. Испарился ужас перед свадьбой с Лаэрин. Неуверенности в чувствах к Алахель больше не было. Их место в моей душе заняла легкость. Груз исчез, осталась одна ясность. Я чувствовал… облегчение. И еще радость. — Проклятье, — пробормотал я. — Я влюблен в Элронда. Не могу сказать, какой реакции я ожидал от Эрестора — понимающей улыбки, может быть, или каких-нибудь поздравлений с открытием. Но он выглядел всего лишь раздраженным. — Эрейнион, пожалуйста, не пойми неправильно, но должен честно сказать тебе: при всех своих многочисленных достоинствах ты глупее любого, кого мне доводилось встречать. Что я мог на это сказать? — Спасибо? — На здоровье. А теперь, пожалуйста, ради любви Варды, иди туда и постарайся случайно споткнуться и свалиться на него, чтобы следующие тридцать лет мне не пришлось качать головой, глядя на твою полную бестолковость. Спорить с таким приказом было невозможно, да я и не хотел. Я почти побежал к двери. — Это было так очевидно? — спросил я, задержавшись в коридоре. — Да. — Уже тридцать лет? — По меньшей мере. Отчасти я хотел провалиться сквозь землю от смущения, но в остальном мне было всё равно. Я был влюблен в Элронда. — Увидимся позже, — сказал я. — Надеюсь, что не увидимся, — зло улыбнулся Эрестор.***
Он сидел на каменной скамье чуть в стороне от дорожки и был так поглощен музыкой, что не слышал, как я подошел. — Элронд? — тихо сказал я. Он перестал играть, как только меня заметил, совсем как вчера вечером, и отложил арфу. — Прости, — пробормотал он, разглядывая свои колени. — Не видел тебя. Ты давно здесь? — Только подошел. Я услышал твою песню из окна и пришел, чтобы лучше расслышать. Он посмотрел на меня. В его глазах смешались ужас и неуверенность. — Ты… слышал? — Тебе не о чем волноваться, — рассмеялся я. — Звучит прелестно. Он снова пробормотал что-то своим коленям, но слишком тихо, и слова я расслышал не полностью. Кажется, он сказал что-то вроде «Насчет звука я не волнуюсь». Я сел рядом с ним, изо всех сил стараясь улыбаться, чтобы ему стало спокойнее. — Я знаю эту песню. Всю жизнь, сколько себя помню, она была моей любимой. Сыграешь для меня? Сначала я подумал, что он откажется. Элронд прикусил губу и постучал пальцами по арфе, и я почти видел, как в его голове мечутся разные аргументы. — Наверное, я смогу, — наконец согласился он. Элронд вздохнул, поднял арфу и заиграл вступление. — Liritas… — запел он, но я немедленно остановил его, положив руку на плечо. Его взгляд нервно блеснул в мою сторону — он не мог понять, что не так. — «Liritas»? — спросил я, стараясь не улыбаться уж слишком широко. — Или «Liritaryo»? Неуверенность в его глазах продержалась еще мгновение, пока не стал ясен смысл моих слов. Тогда его губы медленно изогнулись в усмешке. Он приник к моему плечу и рассмеялся. — «Liritaryo», — согласился Элронд. — «Воспевать его…»
