смерть за левым плечом твоим;

Дети идут к его рукам, как ягнята к клеверу. Сегодня их трое — два брата, конопатые мальчишки-погодки, и любопытная девочка с голоском тонким, как у соловушки. Он поощряет их мелкие успехи, журит за леность и непослушание. Когда просят, показывает невиданные фокусы — над его бледными руками пляшут тени, свиваясь хвостами призрачных саламандр, собираясь в купола столичных дворцов, опадая на ладони обломками корон. Мальчики тихонько хлопают, девочка в восхищении поднимается на цыпочки, чтобы всё разглядеть из-за спин приятелей. После дети говорят. Выспрашивать у них нечего, разве только были ли к завтраку блины с сиропом или с творогом, но они и сами готовы болтать с чудным чужаком, пока не отправят в спальни. Их устами с ним говорит будущее. В ответ на крохи информации, ему дано вливать в жадно внемлющие уши всё то о Беззвёздном Святом, о чём молчит молва. Сначала удивительно, но дети готовы слушать. В них нет ужаса перед канонизированной террором фигурой того, кто едва не погубил весь мир. Не сразу, но Александр верит — это потому, что Алина так растит их. Знание об этом возвращает его к дому-приюту снова и снова, за годом год. Он думал прийти раз и скормить своей злости горсть её улыбок, румянца на щеках после чужих поцелуев, наконец-то прямой спины. Убедиться в том, что его чаяния не сбылись, что она не проронила по нему ни одной слезы сверх тех, которые он видел на смертном одре. Так, чтобы Алину Старкову стало легко ненавидеть и презирать. Ушёл, оставив тьму внутри голодной, похолодевшей. Доказательство было неоспоримым. Дети не кляли его последними словами, не сбежали, чуть зашла речь о том, кто был в мире таким же лишним, как Алина Старкова. Для них его слова были не кощунственной ересью, а сказкой о прежних днях. С тех пор вечерние встречи между ужином и молитвой перед сном — их маленькая тайна. Разговоры, фокусы, похвалы и наставления, которые вряд ли запомнятся. К чужаку в капюшоне приходят только малыши. Тем, кто постарше, уже не интересно. Их манит жизнь в столице, скорая свобода, прощание с той, из-под чьей тяжёлой шерстяной шали они вот-вот выпорхнут. Это и не важно. Брошенные зёрна однажды дадут плодоносные всходы. Дети растут, Алина старится. Нечасто, но Александру удаётся увидеть её в большом зеркале на втором этаже. Ей едва за тридцать, но тонкая кожа уже изрезана тонкими и глубокими морщинами. Жизнь без света даётся тяжело, выжимает последние соки. Черты заострились, движения сделались натужны и медлительны, будто бы вся тяжесть былого так и лежит камнем на плечах. Она с тоской замирает у окна, косится на юных приютских красавиц с плохо скрываемой завистью. Смаргивает слёзы, вдруг захлёбываясь памятью об утраченном. Отворачивается, уходит от поцелуя, кричит и бьёт кулаками по крышке стола. Извиняется, роняет в пол взгляд, кутается в шаль. Выглядит жалкой. Думает, что время Алины Старковой прошло. Не ошибается. Следопыт при ней, но ему не дано понять, что иссушает её, убивает её быстрее, чем могло бы крестьянку-отказницу. В слабости девушки — его сила, то, что даже нужнее, чем настоящая Алина. Для следопыта она теперь удобна, ведь он — всё, что у неё осталось. По крайней мере, по личному решению Старковой. Вряд ли она не замечает. Нарочно смотрит пристально в тень позади фигуры следопыта. Делает вид, что ей вовсе безразличны детские шепотки о том, кто ходит за деревьями. Хмурится, мотнув головой, гонит потаённые мысли о чёрно-золотом кафтане, короне и троне, близости к единственному живому существу с тем же проклятьем, роднее которого — никого. Александр понимает, но не выходит к ней, чтобы не торопить время, не поднимать со дна души Алины то, что едва улеглось, то, что отравит и погубит. Она помнит о нём не как о Беззвёздном Святом и многими проклятом Дарклинге. Его прах, неясная тень, смытая кровь, отголоски голоса в самых тёмных уголках сознания — то, чего уже нет необходимости страшиться, то, что можно хранить, чем не грешно дорожить. Для Алины Александр умер человеком, и человек к ней ближе, чем прочие его стороны. Скоро век Алины Старковой подойдёт к завершению, а он останется ходить по земле вечным юношей, который переживёт и воспитанников приюта, и королей Равки, и всех других Святых. Можно было бы снова разжечь её, словно свечной огарок. Забрать у других то, что принадлежит Заклинательнице Солнца. Стать тем, кем был создан — последним живым усилителем Морозова. Но на что хватит того скудного света? Разогнать тени в приютском чулане? Это, пожалуй, даже хуже, чем непроглядная тьма. Не замена прошлому. Не лучшее будущее. На холме Александр задерживается. Стоит, не оборачиваясь, позади одинокого дерева. Слышит, как дворовые девки закрывают тяжёлые двери на засов, как затихает детский смех, дом погружается в темноту и молчание. Спиной чувствует взгляд той, которой его уже никогда не догнать, даже если он останется на этом месте до скончания времён. Ему нравится, что она смотрит. Ему горько, что больше не быть ничему.

***

Поздними вечерами Алина долго глядит в сторону старой яблони на ближайшем холме, уронив усталую голову на переплетённые пальцы или расчёсывая сухие волосы костяным гребнем. Она сыта, богато одета, окружена теми, кто вечно заглядывает ей в рот, но мало. Всегда мало. Всего мало. После него каждый день одно. В зябком туманном мареве Алине иногда чудится, что там тени глубже, чем где-либо в доме. Оступившись — можно упасть и провалиться, пропасть и больше не найтись. Не терпеть невыносимости, не лгать себе, не жевать пресное, фальшивое, чужое счастье, отторгаемое самой её сутью. Не провожать в дорогу тех, чьи пути только начинаются в этом приюте, в то время как дорога Заклинательницы Солнца уже оборвалась. Если что и осталось — всего несколько шагов. Однажды, когда придёт день, Алина хочет уйти именно так — босиком по влажной от росы траве, чтобы рухнуть в чёрную бездну, что всегда её принимала. Время близится, и бег стрелок на старых часах звучит, будто музыка.