Давняя история

      Он такой счастливый. Слепит своей яркостью, не даёт вдохнуть воздух, когда проходит рядом и Арсений задыхается. Добровольно лишается остатков кислорода и здравого смысла. Этот мальчик сияет ярче рождественской ёлки, и Арсу бы потерять зрение, лишь бы не видеть кого-то такого манящего. Он же не мотылёк, в самом деле.       Антон улыбается, как ни в себе, и демонстрирует друзьям свою новую девушку. Ирина. Ира. Ошмётки грязи вываливаются изо рта Попова вместе с этим именем. Он улыбается, целует даме руку, а на Шастуна не смотрит. Больно сильно обжигает его пламя.       — Сделаем… — бьет током, и воздуха не хватает, чтобы закончить предложение.       — Вместе! — заканчивает Антон и поддерживает его за плечо, не давая рухнуть на пол от боли.       Она поёт с ними «Алые Паруса», доверчиво жмётся к плечу Антоши и не перестаёт громко смеяться. У Арсения едва ли не болят уши. Он стоит в стороне, разглядывает их идиллию и еле удерживается на месте, когда женские ладошки обхватывают грудь Шастуна и прижимают к своей груди. Пацан улыбается, поворачивает голову в бок и мягко целует румяную щеку, не переставая покачиваться в такт всем знакомой мелодии.       — Один гей тебе нравится? — смеётся голос за кадром. Практически издевается, но Шасту плевать. Это же лишь невинная шутка, верно?       — Один гей мне нравится. — и даже не ложь.       У Арса уже голова от этого грохота раскалывается. Все что-то кричат, кого-то поздравляют, и он лишь из вежливости вторит праздным речам. Теряется. В голове шум, в горле ком, алкоголь в стакане не помогает, а перед глазами обжимающаяся пьяная парочка. «Снимите себе номер», — звучит где-то неподалёку, и Арс молча соглашается с говорящим. Надоели.       — Я не хочу тебя отпускать.       Так не отпускал бы. Весь же твой. Весь в тебе.       Арсений допивает последний стакан, ставит на стол и выходит из душной комнаты. Штормит так, словно после корабля на землю вышел. Он спотыкается, ноги еле двигаются, но ему надо выйти. Надо подышать. Нужен перерыв. Тайм-аут. Счёт 1:0 — в пользу Антона.       На улице ночь. Ни одного дурацкого фонарного столба, ни намёка на свет. Не найти ничего яркого, кроме Луны и, возможно, парочки звёзд. Зато так удобно. Так не видно, как взрослого неунывающего мужчину трясёт в попытке унять истерику. Не видно, как раздаваемый им свет тушит всего один взгляд зелёных глаз, направленный не на него.       — Что это за великолепность? Что это за потряса… он уже не меняет.       Когда они перестали быть честными? Когда двусмысленные шутки стали прямым доказательством преступления? Когда правда стала неправильной?       — Арс, зачем ты повёл нас гулять в дождь? — парень хохочет, разглядывая мокрую спину Арсения.       Ему на самом деле глубоко плевать, куда, зачем и почему они идут. Они идут вдвоём, и этого вполне хватает.       — Мы идём в красный октябрь! — усмехается в ответ и дарит не менее яркую улыбку. Светится.       Возвращаться не хочется, но он понятия не имеет, как долго тут простоял. Поэтому, наверное, стоило бы вернуться во внутрь, чтобы не привлекать внимание. Даже если всем глубоко плевать, как долго его не было, а, возможно, никто и не заметил, как он ушёл.       Арс стоит в полупустом помещении и удивляется. Сколько же его не было? Его взгляд устремлен в одном конкретном направлении, но, кроме чёрного, обшарпанного диванчика, не находит больше никого.       Серёга подходит бесшумно, смотрит в ту же сторону и вздыхает.       — Они ушли только что. Вы разминулись. — заглядывает в синие глаза, пытается прочесть эмоции и мысли, но натыкается лишь на бесцветную оболочку.       — Ясно, — блекло и невыразительно отвечает Арс.       Он помогает Матвиенко убрать со стола кое-какой мусор, когда последний предлагает замутить очередной прямой эфир. Серый так любит общение с их общими зрителями, что Попов просто не находит в себе силы отказать и даже выдавливает что-то наподобие улыбки. Серёжа смотрит хмуро и качает головой, так что Арсений бросает эту затею и продолжает методично скидывать мусор в пакет. Натыкается взглядом на обгрызанную булочку и давится желчью, смахивая в мусорку и её.       — Арс, это не пончик. — удивлён, и абсолютно не понимает, в чём дело.       — Знаю, но было пончиком. — дождавшись правильной эмоции, отвечает мужчина и с напускной важностью читает меню, безуспешно скрывая усмешку.       Сидеть на том самом диване немного неприятно, но это лучше, чем на железных стульях, от которых страшно болит задница.       Подписчики спрашивают, что с ним такое, кто-то шутит, что наверняка из-за того, что Антон с девушкой пришёл, а на него и грамма внимания не обратил. «Слишком глазастые, блять», — хочется ему рыкнуть, но палиться ещё больше не вариант, так что он просто отводит взгляд от вопросов и задаёт свой Матвиенко:       — А если говорят: «Арсений, иди спать» — блокировать?       Хвостатый довольно четко отвечает согласием, и мужчина немного расслабляется, надеясь, что люди перестанут что-то спрашивать и давать тупые, никому не нужные советы.       — Арс, если ты смотришь эту трансляцию, то запомни: ты — Се-е-еня.       Выдохнуть глубоко и откинуться на спинку. Только ему и позволено так его называть. Ненавидит, захлебывается в собственной агрессии, но позволяет. Потому что это Антон. Ему в принципе можно слишком много.       А прямой эфир идёт, а ему всё по прежнему нечего сказать, до тех пор, пока не приходит Матвиеныч.       — Жёлтые. Тюльпаны. Вестники. Раз-лу-ки. — и щурятся, и улыбаются, как коты; довольные командной работой.       Только вот ни Антон, ни Арсений такие цветы не любят. Зато Ира обожает, и как-то всё по местам становится, и даже дышать вроде легче.       Он не замечает, как морщится Серёга. Просто в один момент осознаёт, что дышится-то тяжелее, а в «элитных графских ручках» тлеет фильтр сигареты. Он отворачивается: не выдыхает в камеру дым, как это любит делать Шаст, а просто выпускает агрессию вместе с ним, куда-то в окошко. Просто. Надо. Терпеть.       — Я никогда таких не встречал и, думаю, никогда не встречу.       Пиздит, как дышит. Арс выкидывает окурок и вновь обращает внимание на трансляцию, замечая, как снизу выплывает чёрный прямоугольник, а уже через секунду на его месте появляется довольная рожа Журавля. Все хорошо. Арсений улыбается, когда друг начинает наигрывать мотив любимой песни — «Наше лето». Теперь кажется, будто заботы и правда отошли на второй план, и он сможет насладиться этим вечером.       — А можно звонок другу? — выпендривается, будто бы не знает, что победа у него в кармане.       — Ты мне позвонишь? — смеётся, а у самого надежда маячит перед глазами, и руки в кофту впиваются, лишь бы к нему не потянуться.       — Да. — глаза в глаза. Один к одному, и плевать на остальных.       Они смеются, шутят, и видно, что Димка явно под градусом. Он что-то мямлит, рассыпается в комплиментах и бормочет что-то о том, что они лучшие импровизаторы, и он ловит от них реальных кайф. Слова вырываются неожиданно, но вернуть их обратно уже нет никакой возможности.       — Ты так говоришь, потому что Антоха спит.       Никто, кроме Серёжи, этого проеба не замечает, а потому Журавль смеётся, показывает в кадр факи и крушит последние крупинки счастья от сегодняшнего вечера в сознании Арсения.       — А Шаст сегодня в другом отеле ночует.       Улыбка соскальзывает с лица, а глаза, только-только горевшие зарождающимся весельем, резко тухнут, становясь в разы холоднее, чем были до этого. Серёжа Арса не останавливает, когда он поднимается на ноги, натягивает куртку и выходит из помещения. Душно. 2:0 — в пользу Антона. Этот мальчишка обыграл его по всем фронтам.       Девочки в такие моменты ревут, картинно размазывая косметику по лицу, и проклинают все живое за такую несправедливость.       У Арса все проще. У него ни слёз, ни косметики. Только обида, горячая и мерзкая, вытравляющая из организма здравые мысли. У Арсения от Антона только дружба и угасшее влечение. У Антона от Арсения сердце и самые потаенные желания. Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю. Ненавижу.       И захлебнуться хочется, как лживо и искусственно звучит это самое ненавижу, пытающееся перечеркнуть такое настоящее люблю.       У Арсения к Антону поломанная мечта и дыхание на двоих.       У Антона к Арсению больная зависимость и искренность вне съёмочной площадки.