... и совершает прыжок лосося

"Где ты, отец мой? Тебя я не вижу, Трудно быстрей мне идти. Да говори же со мной, говори же, Или собьюсь я с пути!" Долго он звал, но отец был далеко. Сумрак был страшен и пуст. Ноги тонули в тине глубокой, Пар вылетал из уст.

Акааши чувствует себя очень средневеково, когда самолёт отрывает шасси от земли. Упадёт, сейчас упадёт, падай, падай же! Самолёт, плюнув на законы физики тринадцатого века, поднимается выше и выше, добавляя к снежной завесе полупрозрачную муть своих выхлопов. Акааши ловит в окне аэропорта собственный напряжённый взгляд и одёргивает себя, закрывая глаза и вдавливая большой палец в переносицу. Куроо сейчас наверняка язвительно крякнул бы что-то про романтику деревенской юности и непредсказуемость цивилизации, если бы был рядом. Но Куроо в том самом самолёте цепляется своими подкатами к Цукишиме. Цукишима то и дело бросает полный облегчения взгляд на Ямагучи, Ямагучи жуёт очередной сэндвич и снова выспрашивает у Конохи подробности злоключений, а Дайшо, замученный до смерти холодом и несколькими бессонными ночами подряд, наверняка едва заметно привалился к Конохе и уснул. Замыкает этот тесный круг Бокуто, влезая во все диалоги одновременно и победно размахивая предплечьем, плотно забинтованным по самые костяшки пальцев. Отделались, мол, лёгким испугом! Акааши чувствует его искрящееся счастье горлом, как имбирную газировку – весь беззаботный трёп, которым он напоминает свою принадлежность компании. И которым он заполняет смутно ощущаемое пустое место на одного, место, которого на самом деле никогда не было. Желудок тянет, скручивает и жжёт так пронзительно, что Акааши охает и вжимает ладонь под грудину, подаётся вперёд. Априорно ощущаемая компания пропадает, и он остаётся в одиночестве впервые за эту неделю. Хотя “одиночество” - это, конечно, сильно сказано, думает Акааши, поворачиваясь от панорамного окна к прореженной толпе аэропорта. Люди стоят у табло, пьют кофе, пробивают алкоголь в дьюти фри, и никому из них не придёт в голову между делом выгрызть соседу кишки или удавить ребёнка голыми руками. По крайней мере, Акааши очень на это надеется. И вместе с этим, при прочих равных, никому из них не придёт в голову распахнуть Свод Правил Бытия, раздел “Бестиарий”, подраздел “Чудища Ирландии”, найти там параграф “Ланнан-ши”, и, послюнявив карандаш, приписать следующее - “импринтинг может быть снят или перенесён по воле особи ланнан-ши или при длительном отсутствии её жертвы”. Да и у кого вообще это могло бы получиться? Акааши хочется погрозить богу палкой. Автобус привёз их в аэропорт меньше часа назад, и отсутствие времени расшаркиваться на прощание буквально дребезжало в воздухе облегчением. Бокуто наспех сунул Акааши складной нож и похлопал по плечу со словами “это если совсем уж худо станет”, Коноха вчетверо сложил бумажку, которую мусолил всю поездку, расчувствовался, сам сунул её Акааши в карман и коротко обнял. С остальных хватило взглядов, которые Акааши с готовностью проигнорировал, не подняв глаз выше нагрудных карманов их курток. Мизансцена заняла меньше трёх минут. Поэтому сейчас, неуютно притулившись за одиночным столиком в аэропортном кафе и разорившись на кофе со сливками, Акааши решает разложить дары волхвов. Лезвие ножа звонко выскакивает из ручки, великолепно блестит полированным боком, и когда Акааши плашмя поднимает его к глазам, очень детально отражает чей-то затылок в красной кепке, барную стойку и холодильник для напитков, находящиеся позади него. Акааши уже сталкивался с таким в антикварной лавке и больше в неё не ходил, чтобы не смущать люд. Любопытства ради он ещё вертит нож в руках, прочерчивает ногтём старые зазубрины на рукояти и пытается посмотреться в другой его бок, но эффект ровно тот же – нож его игнорирует. Чистое серебро, значит. Возвращает лезвие в ручку он при помощи салфетки, убирает нож во внутренний карман аляски и старается дышать глубоко, чтобы один из выдохов унёс из головы все эти мысли о том, чей это нож, и зачем он его оставил. Глаза щиплет, и Акааши задирает голову, чтобы запить стёкший по горлу вязкий ком глотком кофе. Больше мы об этом сегодня не думаем. На очереди записка. В ней скачущим дорожным почерком Коноха написал следующее: “Акааши. Я пытался искать это в интернете, но открытые источники пишут слишком общо, а всё, что есть в закрытых базах, не обновлялось буквально сто лет. Поэтому мне пришлось позвонить в Дублинское бюро. Они сказали, что хотят поставить тебя на учёт (не знаю, зачем им это, ведь ////////////////////), в общем! — поэтому они встретят тебя в аэропорту через полчаса после нашего вылета. Сфотографируют, соберут социологические данные — ничего опасного (они мне пообещали). И они сказали мне, в общем Т//б/е//о/с/т/а/л//с/ь// Т//ы///п//р//ж//и///шь//ещ/// О//а/в//ш///сь//бе///Б/к///ут//// Когда мы улетим, у тебя будет ещё около семи-десяти дней.

Коноха Акинори“

Акааши выдыхает через нос преувеличенно аккуратно, по линиям сгиба складывает лист, вырванный из записной книжки искателя, и убирает к ножу. Не очень-то, мистер Коноха, вы старались заштриховать это вот всё. К столику подходят двое мужчин с очень внимательными лицами, и один из них спрашивает: — Кейджи Акааши? Точно, поднимаясь со стула и оставляя полкружки на погибель, вспоминает Акааши. Прошлые двадцать два года он был в основном Кейджи, ровно до злополучного столкновения с группкой японцев и их традициями пофамильного именования. — Это я. Сотрудники Дублинского бюро оказываются не в пример дружелюбнее японцев. Никто не плещет Кейджи в лицо святой водой, не перетягивает запястья полынью, зато, пока они едут на личной машине одного из мужчин (только если детское кресло здесь не для перевозки буйных лепреконов), ему бесплатно предоставляется тактичное молчание, когда ломота в костях резко превышает все допустимые пределы. Акааши жмётся лбом к холодному стеклу, на которое с улицы сыплется снег, и пытается сдержать скулёж на остатках самообладания, попеременно стискивая то плечи, то ключицы, то предплечья. Будто каждую кость в теле норовит раздавить, и тёмно-рыжий мужчина на пассажирском сиденье единожды раскрывает рот за время поездки – ломота скоро пройдёт. Это признак того, что жертва ланнан-ши покинула пределы страны. Не плачь. Не плачь. Не плачь. Кейджи давит из себя благодарность и закрывает глаза – потому что ему не нравится этот свой г о л о с, и потому что ему не хочется видеть лица, которые тоже е г о слышали. Бюро встречает их кажущейся утренней вялостью, но при виде сопровождающих и сопровождаемого вся эта шелуха облетает за секунду, и показывается напряжённое ожидание. Его отводят в конференц-зал, туда же, минута за минутой, стекаются остальные сотрудники. Кофе, мистер Акааши? Ответите на несколько наших вопросов? Ничего, если младшие служащие и стажёры будут наблюдать? Простите, у нас ещё нет комнаты с двойным зеркалом, да и думаю, вам с вашим чутьём… Отголоски ломоты всё ещё гудят в теле, поэтому для Кейджи вся письменная процедура смешивается в один клубок. Он ставит смазанную подпись под договором о полевом наблюдении, кажется, за собой, потом ещё одну – про готовность сотрудничать. И ещё одну – про передачу прав на погребение. Тоже себя. Желудок скручивает утренней кислотой, и он едва успевает склониться над ведром для бумаг, чтобы выпростать весь кофе плюс боль плюс обиду плюс глупые надежды. Тёмно-рыжий сотрудник помогает ему подняться, подтягивая наверх под плечо, и отводит в уборную. Конференция с энергетическим вампиром Кейджи Акааши ставится на паузу. – Как вы себя чувствуете? Кейджи собирается ответить только после визуального контакта со своим лицом. Он сплёвывает зубной ополаскиватель, проводит по лицу мокрыми ладонями и поднимается над раковиной к зеркалу, в котором его неожиданно нет. Его собеседника у стены, кстати, тоже. Он медленно оборачивается. – А, да! Неудобно ужасно, – сокрушается рыжий и тычет большим пальцем к выходу, – У меня на рабочем месте есть алюминиевое, могу принести в конференц-зал. И у Кейджи нет ни малейшего желания разбираться с этим прямо сейчас, как и через пару минут, когда он наконец видит своё лицо в отражении – серое и в свежей испарине, но в сравнении с тем, что было, когда они только перешагнули последний киуфанадский куст, сейчас он выглядит как загорелый культурист с рекламного плаката. Очень живенько. – Как вас зовут? – ни сил, ни желания, ни времени на культурные подвыверты Кейджи не ощущает, когда встречается взглядом с карими глазами, которые тоже не увидели бы себя в перочинном ножике. – Сенан О'Махоуни, – у Кейджи дёргается глаз, – приятно познакомиться, мистер Акааши. – Сенан неловко улыбается и показательно обводит взглядом вновь собирающихся людей. – Давайте поговорим, когда это всё закончится. Когда это всё закончится, думает Кейджи, провожая спину отходящего к своему стулу мистера О'Махоуни, он уже ни с кем ни о чём не поговорит, но всё же кивает в ответ, когда тот снова смотрит. Это всё влияние Дайшо, жалобно заквохтал бы Куроо, его драмаквинства и вечно капающего яда по поводу и без. Сначала Коноха, а теперь, посмотрите, и вампирёныш поддался дурному влиянию. Кейджи практически видит, как Куроо, удерживаемый Бокуто, с надрывом тычет пальцем в белого кота за обеденным столом – в Дайшо, то бишь. Ямагучи нашёл эту картинку во время очередной перебранки этих двоих и высунулся из-за спинки автобусного кресла, чтобы показать её на смартфоне. Ржали все, кроме Дайшо, а сам Ямагучи даже расплакался после этого взрыва веселья. Боже мой, всхлипывал он в ладони, причитая дрожащим шёпотом, боже мой. – Мистер Акааши, мы можем продолжить? – женщина с высоким пучком каштановых волос выставила между ними диктофон и приглашающе улыбнулась. – Вы выглядите гораздо лучше после перерыва. Кейджи смущённо потупился, самую малость обворожённый, и на плечи ему опустилась толстая тёплая ткань. Он встревоженно обернулся – Сенан – и вернулся взглядом к женщине. Переполошенно стал шарить по взглядам присутствующих. – Меня зовут Бидди О'Махоуни, – вкрадчивым голосом начала женщина, – а этот платок – произведение особого ткачества ланнан-ши. Он придаст сил. – Почему?.. – Кейджи не может сформулировать вопрос под целой грудой столь приязненных взглядов. Это точно Бюро по борьбе со сверхъестественными существами, или как там оно… А святая вода? А кровосос? Что, даже без чеснока? – Ирландских ланнан-ши осталось совсем немного, мистер Акааши, – Бидди смахивает большим пальцем невидимые пылинки со стола, – И никто не утруждается отличать их от ланнан-ши с острова Мэн. – её голос ныряет вниз, в подразумеваемую "однажды давным-давно"-историю, и тут же возвращается к профессиональному тону. – Мы на вашей стороне, мистер Акааши, поэтому нам так важно то, что вы расскажете. И Кейджи, растроганный, отвечает на все её вопросы так подробно, как только может. Про маму, про то, как и где они жили, про семейные легенды из её уст, про то, как подпитывался до импринтинга и во время, как налаживалась связь (сотрудники бюро напряжённо хмурятся на каждую "дёрнешься – пристрелим" деталь), и как Киуфанада выпивала силы. Под покровом цветастого платка действительно становится легче, и когда интервью окончено и остаётся только сфотографироваться для личного дела, по Кейджи и не скажешь, что несколько часов назад он всё ещё помнил что ему осталось от семи до десяти дней жизни. Вспышка фотоаппарата. – Миссис О'Махоуни, я бы хотел забрать платок с собой, если можно, – Кейджи достаёт из рюкзака бумажник, – Сколько с меня? Бидди отрывается от монитора и снимает с переносицы компьютерные очки. – Нисколько, мистер Акааши, – она качает головой, – Вы уже пошли? – Да. Я снял хостел поближе к центру Дублина, – единственное, чем он смог озаботиться накануне, – Погуляю по даун-тауну. Бидди улыбается одними глазами и хочет ещё что-то сказать, но телефонная трель сбивает её. – Напишите Сенану адрес, когда заселитесь, – коротко бросает она, возвращая очки на переносицу, достаёт из кучи бумаг визитку и кладёт на стол перед Кейджи, – Он ваш официальный сопровождающий. Кейджи кивает ей, когда она уже снимает трубку, и подковыривает белый прямоугольничек с именем и телефоном. – Дублинский филиал международного бюро… – она отворачивается от него и несколько раз щелкает мышкой. Голос наливается напряжённым металлом. – Слушаю вас. За всю свою жизнь Кейджи ездил в Дублин всего три раза. В детстве, когда мама захотела показать ему волшебство рождественской ярмарки, потом со школьной экскурсией, и вот сегодняшним утром, когда провожал японских охотников и искателей домой. Перед отъездом он зашёл в свою квартиру в Кэрсивине, взял все деньги, несколько смен белья и носков, зубную щётку, собственную зимнюю аляску взамен подобранной туристической куртки (её было решено оставить в Киуфанаде вместе с остальными найденными там вещами), и расчёску. Больше, он так прикинул, с собой в один конец не берут. Бокуто тогда стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и следил за каждым движением Акааши. – Думаете, я оружие прихвачу по вашу душу? – Думаю, какой ты тщедушный, – отшутился Бокуто, – так что утащить столько оружия, сколько потребуется по мою душу, точно не сможешь. – Но ноги же меня как-то носят. Бокуто на секунду замер, а потом расхохотался и вышел из комнаты. "Куроо, ты слыхал?.." – донеслось из кухни, и Акааши последней сунул в рюкзак расчёску. Зачем? На засыпанный слякотным снегом Дублин наползли сумерки – такие здоровые сумерки, выдыхает Кейджи облако пара – не перманентная хворь, выпивающая силы, а предвестники ночи, наливающиеся тьмой с каждой минутой. К тому времени, когда он подходит к хостелу, ночь уже разлилась по небосводу угольной завесой, и улицы отгородились от неё оранжевым светом фонарей, подсвечивая расхристанные тучи. "Лисон Лодж" – вбивает он смс-ку Сенану, сверившись с номером на визитке, когда подходит к двухэтажному кирпичному дому, – "Дом 1А по Аппер Лисон Стрит". Его встречает пожилая семейная пара. Женщина сварливо шелестит по-ирландски, что они принимают постояльцев от 21 года, и что-то больно юно выглядит этот молодой человек перед ней, а мужчина приглашает подняться на первый этаж, чтобы показать комнату. Она крохотная, – двуспальная кровать занимает практически все метры – зато со своей душевой. Самое дешёвое и близкое к центру, что Кейджи смог найти вчера за пятнадцать минут рассеянного поиска. – Трапезная на нулевом этаже, – манерно взяв одну ладонь в другую на уровне пупка, сообщает мадам после того, как Кейджи показывает ей год рождения в своём паспорте. – Подать вам ужин? Кейджи вежливо отказывается и берёт в руки мобильник, когда за хозяйкой закрывается дверь. "Скоро зайду" – висит старое сообщение от Сенана, и едва Кейджи думает отказаться, приходит новое. – "Выходи, у меня есть для тебя сюрприз". И он снова выходит в отсыревшую зябкую мглу, не успев толком ни согреться, ни отдохнуть. Сенан подгребает Кейджи под локоть и тянет в китайскую чайную в трёх кварталах от гостевого дома. На набережной Лиффи-Ривер неспеша фланируют парочки, семьи с детьми, подростки шагают домой после школы, и деревья уже увешаны рождественскими гирляндами, как это часто бывает – едва отгремел Хэллоуин, начинается подготовка к Рождеству. Кейджи вдыхает стылый воздух полной грудью, и кулак, стискивающий его грудь, немного ослабляет хват. – Среди людей лучше, правда? – как-то до противного понимающим тоном начинает Сенан, и, почувствовав напряжение, улыбается себе под нос. – Вас не было в отражении в зеркале. – Тебя тоже, – подтрунивает Сенан, но натыкается только на чрезмерную серьезность. Кейджи вообще не хочется веселиться, у него нет сил на веселье. Сквозь плотную пелену усталости иногда прорывается только раздражение. – Ладно, ладно, – Сенан отпускает Кейджи, чтобы обезоруженно поднять перед собой руки, а затем хватает взявшуюся буквально из ниоткуда ручку двери, распахивает её и описывает ладонью приглашающий жест. – Мы пришли. Они заказывают чайник молочного улуна, и Сенан наконец смотрит на Кейджи прямо, без улыбки, без скорби, без опаски. Просто как на живого человека, на живое существо. Куроо, кажется, уже из головы ничем не вытравить. – Я тоже ланнан-ши, – очень просто отвечает Сенан. От достаёт из подставки одноразовые палочки, надрывает бумажную обёртку, вытаскивает их и разламывает. Трёт друг об друга, чтобы слущить все занозы, и Кейджи не торопит его. Ему самому тоже нужно время. – Они знают? – Конечно, – фыркает Сенан, – это всё уже так долго тянется. – А на ком?.. – На Бидди, – коротко бросает Сенан и показывает ему левую ладонь, на безымянном пальце которой Кейджи примечает полоску золотого металла. Выдох застревает в лёгких зачерствевшей массой. – Прости, мне… – Нет, всё нормально, – мотает головой Кейджи. Обещал же сегодня об этом не думать. – Надеюсь, это не тот сюрприз, о котором вы говорили. И Сенан заметно оживляется, радуясь смене темы. Он копошится в сумке, когда им приносят чайник и два фарфоровых стаканчика, и вытаскивает две пачки распечаток. Кейджи заинтересованно тянет голову. – Смотри, – Сенан на кураже заправляет тёмно-рыжую прядь за ухо, и берёт первую стопку листов, прокомпостированную и тщательно сшитую бечёвкой, – это сборник мифов и сказаний о ланнан-ши. Некоторые отрывочны, потому что рукописи были частично утрачены, некоторые представлены в двух, а то и трёх версиях, – там язычники руку приложили, тут христиане постарались, а тут монах-переписчик в процессе увлёкся – где была найдена истина, а где утрачена, непонятно. А вот это, – Вторая стопка заметно худее, но Сенан держит её с бо́льшим трепетом, – если можно так сказать, культура ланнан-ши. Традиций не очень много, зато каждая из них обязательно тебе поможет. Например, там описано ткаческое мастерство ланнан-ши. Кейджи протягивает руки и принимает две импровизированные книги. Уже второй раз ему перепадает подарков судьбы ровно по количеству рук. – Придётся научиться прясть и ткать, да? – ему практически хочется прочитать это всё, но, пока Сенан сидит напротив, лучше узнать у него то, чего нет в этих пособиях для чайников. – Зачем они мне? Сенан подпирает голову рукой и невозмутимо отвечает: – На случай, если будет интересно. Кейджи не знает, как ещё ему отогнать эти мысли, потому что ему не хочется расклеиваться, а ещё не хочется рассказывать никому, не хочется ломаться раньше времени, не хочется не хочется не хочется... – Я не хочу умирать, – он смотрит в пустой стакан, за который схватился, и мгновенно появившееся желание поскорее сбежать от этого разговора ошпаривает его, – Нет, ладно, давайте лучше… – Никто не хочет, Кейджи, – Сенан берёт чайник за ручку, и Кейджи спешно пододвигает к нему свой стакан, после этого убирая руки под стол. Кто за язык тянул, спрашивается. – Да, конечно. Простите, давайте не будем об этом, правда. – он не хочет снова смотреть на ланнан-ши, которому повезло, у которого всё хорошо, которого не скрутит ни голодом, ни тоской, ни предательством. Кейджи не хочет быть хуже. – Ты всегда можешь поговорить со мной об этом, – чай разлит по кружкам, и Сенан смотрит опять этим вкрадчивым взглядом, будто всё знает, всё понял, и до Кейджи медленно начинает доходить. – Сколько вот таких ланнан-ши через вас прошло? – Двадцать.

Я шагаю вам вослед, Зажимая боль в куплет, Меря им — твои слова — Скорбь и разум — ать-и-два!

– А сколько из них умерло? – Двадцать.

Ни фантазий, ни химер — Скорби скованный размер; Шаг за шагом учит он: Повторение — закон.

Киуфанада в сочетании с японской командой по спасению мира научила Кейджи думать, подмечать, догадываться, подразумевать – а ещё забивать собственные эмоции поглубже в себя и накрывать всё это дело плотно завинчивающейся крышкой. Они опорожнили по стакану, Кейджи прижал чайником несколько купюр и засобирался на выход, уверив Сенана в том, что без проблем дойдёт домой. Дошёл без проблем. Лежит без проблем. Надо было спросить, как это будет проходить, но сейчас Кейджи даже наедине с собой сказать это слово не может. Назвать вещи своими именами. Глубокий вдох – белыми полосами по потолку проносятся отсветы фар проезжающих машин. Смерть Передавливает горло. И будто из пережатого садового шланга, из Кейджи цедятся слёзы – вместо выдоха. Умирание Он закусывает губу и скулит, как хотел ещё с утра. Зажимает горячие и мокрые глаза ладонями, мама, мама, мамочка, и хнычет, подвывает, когда в груди буквально сплющивает всё без разбора, – сердце, лёгкие – в один сплошной ком тупой боли. Меня предали, мама, и теперь я умру. Он всё знал, он ушёл. Он ничего мне не должен. В ослепляющей истерике Кейджи переворачивается на бок, подгребает подушку и вдавливает её в лицо, заходясь в немом крике. Сжимает подушку в кулаках, подпирает коленями и заходится в прерывистых вдохах перед каждым выхрипом. Они жгли моё лицо, мама. Они жгли мои руки. В е р н и т е м н е е г о. Ещё проходит некоторое тянучее время прежде, чем Кейджи чувствует, что буря затихает, Он закашливается вместо того, чтобы в очередной раз начать задыхаться, жадно хватая спёртый дух подушки, и отодвигает её, заново глотая свежий воздух нового мира. Мира, в котором нет лица Бокуто, нет запаха Бокуто, нет реплик Бокуто, нет его касаний, и самого его тоже нет. Зато есть тоска по нему, которая не помещается в тело Кейджи. Мокрые ресницы холодят кожу век, когда он крепко зажмуривается, и он идёт смыть с лица соль и слюни, по дороге обратно снимает с крючка волшебный платок, накрывает им плечи и залезает под одеяло. К чёрту сегодняшний день, закусывает он губу, и Бокуто к чёрту.

***

Бо, чувак, ты что, плачешь? А?

***

Кейджи резко вздрагивает всем телом, бьётся макушкой об изголовье, долю секунды балансирует на краю и всё же валится с кровати на пол, утянув за собой уголок одеяла. Мысль остаться досыпать на полу ворочается в голове несколько соблазнительных мгновений, но в постели было так мягко, а пол жёсткий, и по нему стелется зимний сквозняк… Бок болит. Паркет под кроватью чист точно такой же чистотой, как и паркет вокруг кровати, и в коридоре, и в столовой, уверен Кейджи, и это ещё одно напоминание тому, что он не дома. Ему флегматично, поэтому он пересчитывает половицы в длину и ширину кровати, ещё раз пытается провалиться в дрёму, заранее зная, что попытка обречена, и принимается вставать. На электронных часах 11:07 АМ, что значит одновременно очень много вещей, но первая в их цепочке такова – Кейджи проспал около тринадцати часов. В ванной в большое зеркало видны синяки на внутренней стороне плеча правой руки, изнутри локтя на левой руке, и наливающаяся багрянцем гематома на левом бедре и боку, на которые он имел глупость упасть. Кейджи включил горяченный душ и принялся тщательно намыливать голову. Если так пойдёт, скоро синяки начнут оставаться просто от одежды. Распаренный и вялый, он возвращается в постель без всякого желания вообще совершать сегодня хоть какие-то акробатические трюки вроде выхода на улицу или разговоров с людьми. На экране смартфона висит одно непрочитанное от Сенана. "Напиши, как проснёшься". Кейджи набирает "проснулся полчаса назад" и отправляет, потому что ему плевать.

Чем бы вы занялись, если бы вам осталось жить один день?

Кейджи не знает. "Тебе нужно сегодня увидеться с Бидди" – вибрирует телефон. В животе шевелится голод, но Кейджи не уверен, что у него хватит сил на пищеварение. Ощущение силы и слабости расслаивается – съесть пищу означало не начать худеть; съесть, употребить, пропустить через себя чужую эмоцию означало просто смочь жить. В большей мере напоминало дыхание, с более длинным вдохом, выдохом, и имеющейся возможностью обходиться без. Но всё же не бесконечной. "Зачем". Подумать только – несмотря на всю киуфанадскую жуть Кейджи привык засыпать и просыпаться с мыслью, что Бокуто либо рядом, либо за ближайшей дверью. Если его нет рядом, значит он скоро вернётся. Если он рядом, значит этого практически достаточно. Первую одурелую влюбленность быстро смыло общими усилиями охотников, и Кейджи очень плохо понимал, что впоследствии осталось от неё, что осталось от инстинктов, а что со скрипом прорастало заново на неблагодарной почве постоянной угрозы. Бокуто казался ему красивым, надёжным, бесстрашным, внимательным и мудрым – то были фантики от самых первых чувств. Бокуто казался ему непредсказуемым, жестоким, двуличным, категоричным, ограниченным – и тогда Кейджи только и мог, что жалеть о той встрече в булочной. А потом Бокуто показался ему упёртым танком, который сначала будет ехать на физических силах, потом на моральных, потом на чувстве долга, потом на чувстве вины, потом на силе воли, и Кейджи уже за него испугался. Если он не будет жалеть себя, то никто сейчас его не пожалеет. Если он вымотается, никто не защитит их. Мысль проста, как стакан воды. Если погибнет Кейджи, то этим для него и закончится. Если погибнет Бокуто, Кейджи точно погибнет вслед за ним, и смерть эта будет не так проста, как разрыв сердца от ужаса. Он испугался мучительной смерти, и потому решил поддерживать Бокуто, с задержанным дыханием ступая на новую почву. Заметит? Как отреагирует? Как вообще правильно вложить в чужое тело часы своего сна, своего отдыха. Убранный в спальник в заброшенном лагере, размягчённый и набравшийся отчаянной алкогольной смелости, Кейджи смотрит на широкую спину в зимней куртке, закрывает глаза и мысленно проводит ладонями по напряжённым плечам. Сверху вниз – по затёкшей шее, по усталой спине, снимает долгий долгий долгий день, как слои пищевой плёнки, и сдувает в сторону. Они ломкие, легко цепляются друг за друга, легко отходят от чужого тела, но хотят налипнуть обратно. Чем ближе к коже следующий слой, тем тяжелее он поддаётся снятию, и Кейджи опасается переусердствовать, чтобы не обнаружить себя. Наверное, если касаться сзади, Бокуто ничего не почувствует, но эта догадка висит на ниточке. Уже на последней кромке сна Кейджи кажется, как он кладёт лоб на основание чужой шеи и обнимает себя руками, чтобы не быть обнаруженным. Вы спите вместо меня. Телефон выводит его из воспоминаний очередной вибрацией. "Она расскажет, приходи обязательно". "Тебе правда это нужно", и последней смс-кой присылает адрес бюро, на случай, если Кейджи забыл. Интересно, что в Кейджи такого, что соблазняет людей объясняться загадками. Юность, слабость, непридирчивость? Он злится, и ему нравится эта злость. Он использует её как горючее, чтобы почистить зубы, пальцами прочесать волосы, одеться и выйти в набравшийся влаги туманный день. Дорогу обратно он скорее смутно припоминает заново, чем точно помнит, поэтому часть пути приходится сверяться с навигатором. Бюро со стороны выглядит как самый обычный офис в одном из исторических зданий возле Феникс-парка, и это одновременно скучно и забавно. С улицы в окнах не видно никаких людоедящих тварей в клетках, на проходной при входе достаточно назвать имя и сказать "в бюро", да и изнутри помещения выглядят достаточно плоско и серо – унылые коридоры, кухня с чайником и пачкой печенья на столе, кулер в кабинете на пять рабочих столов, где работает Бидди. Даже козьего черепа со стены не свисает, разочарованно думает Кейджи, обводя взглядом несколько пустующих столов, пока не встречается взглядом с Бидди. Она приветственно улыбается и поднимается из-за стола, оставляя на нём очки. – Смотрю, из шали ты теперь не вылезаешь, – она кладёт руки Кейджи на плечи, дружелюбно стискивает его, и по телу мурашками крадётся зыбкое тепло, как после глотка обжигающего супа. Под её взглядом Кейджи хочется оплыть и разморенно сникнуть, но она за уголок платка тянет его за собой на кухню. – Горячего шоколада? – ей, видно, не особо нужен ответ, потому что она включает кофемашину на секунду раньше, чем видит утвердительный кивок, и Кейджи благодарен ей за это, потому что вслед за злостью нахлынула усталость, а после усталости – волчий голод. Он точно не откажется от порции сладкого и горячего. – Кейджи; – можно на ты? – Кейджи кивает. – Как прошёл вчерашний день? – Бидди складывает локти на стол и всматривается в него тем же вкрадчивым взглядом, какой он уже видел вчера. И который так ловко развязывает ему язык. Он рассказывает про встречу с Сенаном, про книжки, даже про то, как поплакал вечером над своей участью, и на этом моменте Бидди участливо накрывает его ладонь своей. После этого Кейджи несёт, и он начинает в красках возмущаться, злиться на Бокуто, вспоминать последние часы в Киуфанаде, когда Куроо тащил его самого на спине, Бокуто нёс Ямагучи, а на оставшуюся троицу повесили все рюкзаки, и захлёбывавшийся ненавистью, исторгавший их лес, бросавший корни и кусты под ноги, хлеставший лица ветвями, засыпавший колючую хвою за шиворот… – Они же вынесли меня из леса, миссис О'Махоуни! – он сжимает ладони в кулаки, но Бидди не отпускает и кулак, – Не бросили, не забыли, не пристрелили! Куроо всю дорогу бесился, что я его утяжеляю и он теперь не такой ловкий, однако у него ни одного порыва не было меня сбросить. Тогда почему они улетели? – Я не знаю этого, Кейджи, – говорит Бидди с сожалением, и для Кейджи это равноценно звуку пенопласта по стеклу. Он вскидывает на неё раздражённый взгляд, и она реагирует незамедлительно, кладя ладони ему на щёки. – Ты ведь веришь им, правильно? Сказать, что Кейджи обескуражен, значит не сказать ничего. Он всё ещё хмурится, но теперь уже не понимает – это злость, это непонимание, или всё это смешалось в один коктейль. – Верил, – он снимает её руки с лица и допивает горячий шоколад. Со дна кружки на него смотрит кокетливо подмигивающий котёнок в потёках какао, – Сейчас уже не верю. – Хочешь расскажу тебе, как мы с Сенаном познакомились? – Бидди уводит разговор в сторону, и хотя Кейджи прекрасно видит беспокойство на дне её глаз, его природа остаётся загадкой и перекрывается наносным оживлением с её стороны. Кейджи кивает. Ему и хочется, и не хочется. – Здесь недалеко, в Данлире, – Бидди сосредоточенно разглаживает складочку на рукаве, и Кейджи углядывает в этой упрямости навалившуюся усталость. – Лет 8 назад разбушевалась одна банши. – Кейджи едва заметно хмурится, и Бидди, скрывая улыбку, объясняет. – Ну, знаешь, обычно они плачут перед смертью одного из членов рода, к которому привязаны. Семья чаще всего в курсе, и потому много шума это не вызывает. Но эта банши; кстати, будешь ещё шоколад? – кивок, кружка, кофемашина, готово. – Эта банши около двух недель слонялась по городу и плакала навзрыд возле буквально каждого дома. Разумеется, ничего катастрофического не произошло, помимо испуга жителей, но, знаешь – все эти тонкости мы выяснили уже там, на месте. А поехали туда как на срочный вызов, мол, кровожадная банши убивает людей своим плачем! – Бидди карикатурно интонирует, хищно растопыривает пальцы и пучит глаза, и Кейджи пробирает чем-то искрящимся; он хихикает. – Это всё потому, что искатель был англичанин. Что с этих кретинов возьмёшь? Она задевает Кейджи за струну национальной гордости, и он понимающе кивает. – Англичане никогда не понимали разницу в наших мифологических созданиях… Так, и о чём это я? Да! Банши! – Бидди отпивает чая, – Когда мы приехали на место, оказалось, что этот дурень даже примерно не знает, где она, потому что испугался навлечения на себя смертельного рока, тьфу. И мы, и в особенности я, – она кладёт ладонь на сердце, – юная охотница двадцати четырёх тогда ещё лет, отправились на поиски самостоятельно, рассчитывая на серьёзную аномалию. Прислушивались, опрашивали жителей, расставляли ловушки, ну и всё в этом роде. Сенан был жителем Данлира, который видел её совсем недавно, и он помог нам разыскать банши уже на последнем её издыхании. – Что с ней случилось? – Кейджи, думает, точно сошёл бы с ума от ужаса, если бы в Кэрсивине две недели кряду раздавался женский вой. – Остатки её рода попали в автомобильную аварию, семья с ребёнком, и все погибли. – Бидди проводит ладонью по столу, стирая на слове "все", и подытоживает без особого рвения, но с угрюмой правдой жизни. – Древним банши не выжить без своей семьи. – Как и обычным ланнан-ши. – кажется, чем чаще повторяешь неприятную мысль, тем больше с ней свыкаешься, и тем меньше яда для сердца в ней остаётся. – Без своих жертв. – Да, Кейджи. Мне, если честно, пришлось всё бюро перевернуть вверх тормашками, чтобы Сенан был сейчас здесь. – Бидди смотрит на него как-то… слишком выразительно… и Кейджи искренне не понимает толкования этого взгляда. – Что вы хотите мне этим сказать?.. Дверь в бюро резко распахивается, судя по звуку, чудом не ломая отбойник, и через несколько широких шагов в кухню заглядывает взбудораженный парень чуть постарше Кейджи. – Бидди! Они… – он задыхается, но пересиливает себя и говорит, – Они срубили ту… самую бузину! Бидди быстро поднимается, подходит к Кейджи и вперивается в него напряженным взглядом. – Кейджи, давай завтра договорим. – И больше не обращает на него никакого внимания, стряхивая с плеч обманчивую мягкость и превращаясь в саму себя – профессиональную охотницу. Она цапает с вешалки куртку, выпрыгивает из офисных туфель, за несколько секунд зашнуровывает высокие ботинки на крючках и повторяет хлопок дверью, на этот раз закрывающий. Кейджи из коридора возвращается в кухню, ополаскивает кружку и тоже уходит из бюро. По крайней мере, до завтра. В Феникс-парке прохладно и тихо, посреди рабочего дня гулять в нём некому, поэтому Кейджи самую малость неуютно бродить по безлюдным тропинкам. Ветер дёргает с облысевших деревьев последние листочки, опавшая листва уже успела и пожухнуть, и раскиснуть, и подгнить, и парк дышит этой вяжущей прелостью, окружает ей и убаюкивает. Смерть снаружи и смерть внутри, взаимодополняющий танец совместного умирания, возвращение к матери-природе. Кейджи думает, что он и есть один из этих листьев, не успевших облететь вовремя, и ему хочется наконец оторваться от ветки и упасть на землю к таким же, как он, к перепревшим листьям, к умершим двадцати предшественникам, оставшимся один на один с неизбежностью, конечностью жизни, Сенаном и Бидди О’Махоуни. Он видит между деревьев забытую кучу листьев, по скользящей огибает несколько стволов и навзничь падает в неё оловянным солдатиком, сохраняя при этом такое непроницаемое выражение лица, будто находится под прицелом тысячи глаз, как на съёмках сериала. Но таращится на него слепым взглядом одно лишь серое небо в сетке скрюченных чёрных ветвей. Вдалеке каркает ворона. Внутри на удивление тепло – нет ни тошноты, которая была с утра, ни невыспатости, ни слабости в теле. Жизнь закипает в животе с таким оттягом, что и вчерашний вечер, и в особенности вчерашнее утро кажутся чем-то подложным, фальшивым. Даже вновь крепнет уверенность, что сейчас из-за ближайшего дерева выйдет… – Всё в порядке? Кейджи взбрыкивает, пытается оттолкнуться от земли и подгребает руками, но вместо этого только глубже закапывается в кучу листвы и барахтается в ней. Этот голос этот голос этотголос. Ещё несколько мучительных секунд уходит на то, чтобы вынырнуть из осклизлого силоса, встать на колени и наконец найти ЕГО НЕ ЕГО лицо. В смысле? – Вы хорошо себя чувствуете? – заметив разочарование на лице Кейджи, недоумённо осведомляется мужчина лет тридцати, опирающийся на костыль. – У вас есть страховка? Я могу вызвать скорую помощь. – Нет, спасибо, не нужно. – Кейджи будто необходимо заново выдумывать эти слова, рождать их из девственной пустоты своего недоумения и выбрасывать то, что само рвалось на волю, умоляло его быть сказанным. Но, не нашедшее адресата, оно так и не оформилось в слова, только застыло на языке порывом. Опять пустота. Он поднимается с коленей, отряхивает ноги и плечи от налипших прелых листьев, делает прощальный пасс ладонью в сторону обнаружившего его мужчины и уходит в противоположном направлении. Всего секунда иллюзорного голоса Бокуто, и его вновь подкосило и вернуло к нормальному состоянию. Или какое состояние считать нормальным теперь?

О, знаешь ли, что в листопад Грустит, как сноп засохший, сад И ждёт, когда придёт весна, И смерть не так уж и страшна В осенний полдень в листопад?

Благостное и омерзительное слишком часто чередуют друг друга, думает Кейджи, когда в ду́ше его рвёт горячим шоколадом себе под ноги. Он слишком запутался в состояниях. В Киуфанаде ему было хорошо в присутствии Бокуто, но плохо в присутствии Киуфанады. По дороге в аэропорт было средне – вроде без Киуфанады, но и с Бокуто они рядом не сидели. Когда улетел самолёт, стало паршиво, но с проблесками. Проблески Проблески Коричневая жижа медленно утекает сквозь решётку. Бидди О’Махоуни. Сенан же так и не ответил на вопрос, зачем Кейджи видеться с ней? И она же так и не рассказала Кейджи чего-то срочного или жизненно необходимого? Или рассказала? Кейджи намыливает голову купленным на обратной дороге клубничным шампунем. Если сложить вместе два их разговора, то там были отличия мэнских и ирландских ланнан-ши, история про данлирскую банши, недосказанная сплетня из первых уст о знакомстве четы О’Махоуни, а ещё до чёрта кейджиной болтовни о том, о чём он не рассказал даже Сенану, своему, вроде как, собрату. Кому понять Кейджи, как не ему? И всё же – не ему. Кейджи пристально смотрит в глаза своему отражению с огромной пенной шапкой на волосах, и пытается думать. Нельзя не научиться думать, проведя полторы недели бок о бок с Конохой Акинори. Кто такая Бидди? Одна из охотниц Дублинского бюро по контролю и отлову мифических созданий. А ещё жена Сенана. А ещё его жертва. За-им-прин-тин-го-ва-нна-я. Прямо под стать Бокуто. Ну хоть что-то в этой замороченной истории сложилось, думает Кейджи. Со всеми этими интригами, недомолвками, натужными размышлениями и оттоком сил ему начинает казаться, что Киуфанада – это праздник, который всегда с ним. Он выходит из душа раскрасневшийся до предела, и в прохладце комнаты от него валит пар. На полу возле кровати его всё ещё дожидаются две сшитые книги, и Кейджи подбирает верхнюю, ныряет под одеяло и раскрывает талмуд перед собой, чтобы с первого ознакомительного пролистывания понять две вещи. Во-первых, этих мифов он не видел ни в Диннхенхасе, ни в других сборниках. Во-вторых, они написаны ещё более спутанно и витиевато, с новыми персонажами через строчку и нагромождением метафор таким, что манускрипт Войнича покажется икеевской инструкцией к плюшевой акуле, если начать их сравнивать. И всё же у Кейджи не так много времени, прежде чем бетонная усталость вдавит его в тяжёлый сон без отдыха и сновидений, и потому он просто открывает талмуд на первой странице и принимается за чтение. Возможно, здесь будет что-нибудь ещё. А возможно, заключает он спустя час, когда челюсть в десятый раз сводит зевотной судорогой, и нет. Мифы осилены на треть, и Кейджи не может понять, что в них может быть ему полезным. Это всё та же ирландская мифология, над которой он с переменным успехом мучился ещё в школе, разве что помноженная на два. Здесь нет прямых указаний на ланнан-ши, о которых говорил Сенан, и нет поучительных или полезных к сведению сюжетов. Кейджи безнадёжно тянет заснуть со скуки, и когда он натыкается на рукописное четверостишье на полях, то смотрит на него уже без всякого интереса. Коль новому владельцу твоему Свет истины забрезжит вдалеке, То это верный знак, что ты ему Придёшься по сердцу и по руке. Серьёзно? Кейджи в сердцах отбрасывает книгу и заворачивается поплотнее в пушистое одеяло, устраиваясь по центру кровати. У Дублина есть одно весомое отличие от Киуфанады, которое подогревает в Кейджи злую радость. На этот раз ему точно есть, у кого найти все ответы. Засыпает он, не гася торшер.

***

А из чего сделан нож? Из серебра. Тебя последний раз умненьким наверняка мама называла, Бокуто-чан.

***

Посреди тьмы Кейджи поскальзывается на заледеневшей луже и, пытаясь сохранить равновесие, начинает сучить ногами, но вместо этого ноги выдают мощный пинок, выдёргивающий его из сна. Слишком сильно и слишком резко, зато сегодня без падений с кровати, довольно думает Кейджи, а потом открывает глаза. Он уже лежит на полу. Тело неприятно затекло, и ему сначала приходится размять задеревеневшие от сквозняка шею и плечи, прежде чем встать и пойти умываться. Теперь карта синяков практически симметрична, по крайней мере, оба бока одинаково ало-фиолетовые и ноют при надавливании. Слишком легко появляющиеся синяки при практически нулевой регенерации говорят сами за себя, но Кейджи хочется петь в душе, и он поёт.

Если бы мне осталось жить один день, я бы провёл его, наслаждаясь.

Вода снова колкая и горячая, голова пенно-клубничная, а песня заунывная, но Кейджи её знает, и на остальное ему наплевать. Он отпускает себя и поёт так мелодично, как умеет. Не хочу твоих историй, Слышать смех твой не хочу, Не хочу стоять здесь И слушать твои приказы. Мне плевать на качество, Не хочу твоих забот себе. Когда умру и закопают Пусть ты не будешь помнить обо мнеее... Он тщательно вытирает голову, подпевая мы плоть и кровь, ууу УУ уу, чтобы не было нужны сушить её отсутствующим феном, когда в дверь тихо стучат. После приглашающей реплики дверь приоткрывается, старушечий голос сообщает, что внизу мистера Акааши ожидает некий мистер О’Махоуни, и дверь затворяется вновь. Кейджи открывает экран блокировки на смартфоне – 8 пропущенных от Сенана – быстро натягивает джинсы, набрасывает полотенце на плечи и спускается на нулевой этаж, чтобы его встретить. – Я восемь раз тебе звонил… – супится мистер О’Махоуни, и Кейджи было бы практически его жаль, если бы он не держал в голове всю эту чехарду со стихами и недомолвками. Когда они возвращаются в комнату Кейджи, он поднимает с пола сборник мифов и раскрывает на странице с четверостишьем, но Сенан его опережает. – Откуда у тебя столько синяков? – он смотрит озабоченно, но Кейджи абсолютно не в настроении идти ему навстречу. – Мне казалось, вы должны лучше знать такие вещи. – он старается быть непроницаемо-холодным, и Сенан покупается. – Это да, но… – он спотыкается на деловитом тоне и разминает лоб, делая паузу. – Но не такие большие. Ты падал? – Какой вы догадливый. – боже, прямо вслух, Дайшо его помилуй. – У меня тоже есть к вам вопросы, ответов на которые, в отличие от вас, я не знаю. И он протягивает Сенану раскрытую книгу, прижав разворот большим пальцем. – Что сие означает? – пряча в вычурности наезд, спрашивает Кейджи. Сенан перечитывает четверостишье и фыркает. – А как ты это понял? – Никак. – отрезает Кейджи и уходит в ванную, возвращаясь в футболке. – Это какая-то мысль, которую вы не можете высказать мне прямо. – Ну, или не хочу. – Да почему?! – Кейджи уже вскипает. – Как будто вам больше нечем заняться. – Не знаю, как мне, – Сенан встаёт с кровати и захлопывает книгу, – А вот тебе точно нечем. Пойдём, нам нужно к Бидди. – Не пойду. – ответ находится сам собой. – Мне не нужны новые порции загадок. – Зато нужна Бидди. – этот рыжий чёрт такой спокойный, чтоб ему пусто было. – И четверостишье именно об этом. – О. – тут становится нескольки проще. – Так это она “новый владелец”? Это ей я должен “прийтись по сердцу и руке”? – Так ты ж, получается, уже об этом догадался. – Сенан приподнимает бровь. – Только о том, что её эмоции меня кормят, потому что она заимти… заимприт… заприт… заинпр… Сенан выставляет вперёд ладонь, прерывая это самоистязание. – Кажется, я тебя понял. – Почему вы не могли сразу об этом сказать? – злость схлынула, и Кейджи просто чувствует себя обманутым ребёнком, которому предложили выбрать из двух кулаков, а конфеты не оказалось ни в одном. – Потому что я не знал, как правильно это сделать. – Сенан говорит глухо и смотрит в пол, и уже в какой раз Кейджи не понимает его. – Через вас прошло двадцать ланнан-ши, мистер О’Махоуни… – И все они умерли! – взрывается Сенан, но Кейджи не страшно. – А перед этим горевали по оставившим их! Не понимали, за что с ними так! Не понимали, почему теперь они умрут! И угасали день за днём, до самого конца! – Но ведь это то, что вы привыкли видеть… – Кейджи обескуражен этим выплеском, и когда сталкивается с покрасневшими глазами Сенана, только хмурится. Он не видел ничего подобного ни от одного из охотников Токийского бюро, тоже взрослых мужчин около тридцати, привыкших к ликам смерти. – Не привык. – Сенан отворачивается и пальцами одной ладони собирает слёзы с глаз к переносице. – Я не привык, Кейджи, это слишком тяжело. “Это я вообще-то тут умираю”, оскорблённо думает Кейджи, “От семи до десяти дней, и всё такое”. Сенан шумно всхлипывает, и Кейджи надевает носки, толстовку и куртку, поверх обматываясь платком Бидди. Вполне может статься, что он поддерживающий именно потому, что имеет к ней какое-то отношение. Надо будет ознакомиться со второй книгой. До самого бюро они идут молча – Сенан переваривает свой эпизод отчаяния, Кейджи переваривает самого себя, потому что решительно всё, что он ел с самого позавчера, у него не прижилось, и не сказать, чтобы он был этим доволен. Перекусить действительно хотелось, но ощущать потом еду как проглоченный кирпич, который будет настойчиво проситься наружу и в итоге добьётся своего – увольте. Бидди ждёт их на офисной кухне с полным френч-прессом облепихового чая, и настораживается, чувствуя натянутую атмосферу. – Что–то произошло? – они садятся к ней за стол, и она разливает чай по приготовленным кружкам, не сводя с них обеспокоенного взгляда. Кейджи ловит себя на том, что закоченел по пути, поэтому улучает минутку сходить обратно в коридор за аляской, чтобы Сенан заодно дал Бидди краткую вводную по ситуации. У Кейджи нет желания объясняться. Когда он возвращается, Бидди смотрит на него уже теплее и размешивает в его кружке чайную ложку мёда. – Сенан совсем тебя запутал, да? – вытащив ложку, она кокетливо дважды пристукивает ей о край кружки. – Я просто чувствую себя дурачком, миссис О’Махоуни. – Кейджи вспоминает про сокровище из недавнего сна и достаёт его из-за пазухи, кладёт на стол. – Мистер Бокуто дал мне этот нож со словами “на всякий случай” или “ты знаешь, что делать”, или как-то так. А я не знаю, что с ним делать. – он поднимает глаза на Бидди. – Серебро ведь убивает нежить. – Я не знаю, что мистер Бокуто мог иметь в виду. – уклончиво отвечает Бидди, и Кейджи вновь становится не по себе, опять будто этот звук пенопласта по стеклу. Он пытается отпустить разум и прислушаться к себе, на что это похоже. ЭТО ПОХОЖЕ НА ЛОЖЬ Его дыхание заходится, и Кейджи встаёт с места преувеличенно аккуратно, чтобы не расплескать злость, и задвигает стул за стол. Сенан поднимается вслед за ним. – Кейджи?.. – Вы же врёте мне, да? – голос спотыкается, и Кейджи чувствует подкатывающие злые слёзы, сдержать которые у него нет сил. – Или снова недоговариваете, или увиливаете, или обходите неудобные темы. – Кейджи. – это уже Сенан. – Что во мне вообще такого все находят, что считают нужным..., – Кейджи захлёбывается возмущением, давится этой бессильной попыткой трепыхнуться, – что считают возможным разговаривать со мной намёками, загадками, водить за нос?! – слёзы застилают глаза, стекают по щекам, из носа, и он размазывает их резкими движениями. – Я вам игрушка, что ли?! Несмышлёный ребёнок?! – Мне плохо! – он чаячьи срывается на крик, и Бидди, обомлевшая до этого, открывает рот, чтобы чем-нибудь прервать эту самоповреждающую тираду, но Кейджи не даёт ей отнять его, скорее всего, последний шанс выговориться. – И всё хуже с каждым днём, а вы только наблюдаете и играете со мной! Думаете, если я умру через несколько дней, это значит, что можно морочить мне голову в оставшееся время?! Нельзя!! Сенан стискивает его монолитным крепким объятием, чтобы зафиксировать, чтобы унять эту истерику, дать опору, но у Кейджи уже нет опоры, он дрейфует в невесомости. И эта невесомость закручивающейся в слив воронкой тянет его в ад. – Если он меня оставил, то... – у Кейджи закончились мысли, закончились силы, затухло пламя припадка, и он плачет, не закрывая лица руками, потому что не может до него дотянуться через сдавливающую хватку. – Мы не хотим давать тебе ложную надежду, – осторожничает Бидди, ступая по собственным словам, как по хрупкому насту. – Даже ложная сгодится, если нет никакой другой, – он не узнаёт свой голос и надсадно кашляет, прочищая горло от слизи и горечи высказанной правды, которая так долго пряталась им от самого себя. – Они хотят забрать тебя. – на одном дыхании говорит Бидди и смотрит ужасно прямо, обнажаясь этим своим взглядом, и Кейджи наконец не чувствует привкуса лжи под языком после её слов. – А их начальство не хочет. – То есть, скорее относится с неохотой, – гудит Сенан над ухом и ослабляет хватку, усаживая Кейджи в кресло, – Но по-настоящему не противится. У Кейджи голова идёт кругом, он смотрит на нож на столе, на лица Бидди и Сенана, на свои ладони, и ему всё хуже и хуже. По краешку поля зрения наползает чернота. – Кейджи! – это Бидди сидит перед ним на корточках, и Кейджи чувствует свои ладони стиснутыми в её руках, ему больно и ещё ему кажется, что его сейчас вновь стошнит, но за эти сутки он точно ничего не ел, его так просто не проведёшь. – Они обещали прилететь завтра вечером, так что тебе лучше пойти в хостел и собрать вещи. – Бокуто прилетит? – женщина с сожалением качает головой, и тоненький огонёк затухает, не успев зажечься. – Мне нечего собирать. – Тогда хотя бы поспать. – Сенан садится рядом на подлокотник. – Ты ведь смотрел на время, когда проснулся? Кейджи смотрел. Было три часа дня, несмотря на то, что он отрубился в восемь вечера. Он смотрит в глаза Бидди. – Я не проснулся даже тогда, когда упал с кровати. Не знаю, сколько пролежал на полу. Бидди совсем близко, и когда она с грустью улыбается, Кейджи видит едва зачиняющуюся сеточку морщин в уголках её глаз. Она тоже старше его практически на десять лет. – Так приходит умирание ланнан-ши. Всё меньше сил, повреждения получаются легче, а регенерация сползает до нуля и требует много сна. – Бидди вздыхает и гладит сложенные ладони Кейджи в своих руках. От её пальцев остались синеватые следы. – Даже если уже не работает. – Вы же говорили про семь дней. – у Кейджи ноют бока, голова тяжелеет, и он прикладывает ладонь ко лбу, чтобы проверить температуру. Вроде нормальная. – Хоть Дублин и туристически привлекательный город, в основном ланнан-ши импринтингуются по принципу какой-никакой похожести, поэтому все их жертвы обычно жители Ирландии – только, может быть, из северной части, или из периферии. – от Бидди пахнет облепиховым чаем и намерением рассказать всё до конца, когда она поднимается с корточек и возвращается за стол. – Поэтому времени остаётся больше. На случай, если жертва просто отошла ненадолго и скоро вернётся. – Но Токио слишком далеко. – Кейджи даже не хочется смотреть в сторону Сенана, который сейчас подал голос. – Для твоего инстинкта это, наверное, что-то похожее на смерть жертвы. – Бидди складывает руки перед собой, переплетая пальцы. – Поэтому время так сократилось. Мы брали другие данные, чтобы передать их Токийским коллегам. – Токийским коллегам? – Нам звонил мистер Коноха Акинори и спрашивал насчёт тебя. – точно, записка перед отлётом. – Это моя ошибка, что выбрала неверные сведения насчёт запаса времени твоей жизни. Но вот насчёт оберега, – охотница раздражённо заправляет прядь волос за ухо. – Я уверена, что всё передавала правильно. – Этот нож, – не вынуждая Кейджи переспрашивать, Бидди берёт в руку складной нож. – Должен быть чем-то очень важным для мистера Бокуто, потому что только трепетно хранимые предметы, прожившие с жертвой важные отрезки её жизни, могут служить для ланнан-ши оберегом, если отданы добровольно. Она раскладывает нож, и Сенан встаёт с подлокотника, чтобы рассмотреть его поближе и сделать тот же вывод, что и Кейджи двое суток назад. – Он же серебряный. – “Тебя последний раз умненьким наверняка мама называла, Бокуто-чан”. – по памяти цитирует Кейджи, привлекая к себе недоумённые взгляды не ожидавших хамства людей. – В смысле, мне приснилось сегодня, как голос мистера Бокуто говорил, что нож сделан из серебра, а другой голос сказал ему вот это. В неловко повисшей тишине из одного из офисов раздаётся телефонный звонок, и Бидди уцокивает на каблуках, поднимает трубку, несколько раз отвечает “да” и “поняла”, и возвращается обратно. – Они вылетели, Кейджи. – в её голосе затухает усталость и крепнет надежда. – Из аэропорта Ханеда, двадцать минут назад. – Им сюда лететь сутки. – Кейджи помнит это только потому, что в электричке от Фарранфора Куроо долго возводил напраслину на отсутствие сверхзвуковых самолётов в гражданской авиации и театрально грозился не пережить столь долгий путь обратно, пока один раз не получил отрезвляющий тычок под рёбра от Цукишимы. – А кто прилетит? – Ойкава Тоору и… – Бидди подслеповато щурится на жёлтый офисный стикер. – Иваизуми Хаджиме, если я правильно услышала. Знаешь их? – Нет. – и Кейджи неуютно от этого. Даже язвительный Дайшо подошёл бы лучше. Дьявол известный лучше дьявола неведомого. – Оба охотники. – она складывает бумажку пополам и убирает в нагрудный карман блузки. – Мы встретим их завтра в аэропорту, а тебе до того времени лучше набраться сил. Я чувствую, что ты утомился. И встаёт из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Она просит Сенана довезти Кейджи обратно до хостела, и в следующий раз они заговаривают уже в машине – Кейджи на заднем сиденье с пакетом на случай укачивания, Сенан за рулём сгорбился напряжённой глыбой и держит руль так, будто сейчас вырвет его вместе с приборной доской. – Ты уезжал когда-нибудь из Ирландии? – спрашивает Сенан и бросает взгляд в зеркало заднего вида. Кейджи качает головой. – Нет, не приходилось. Мама на моей памяти тоже не выезжала, – предупреждает он следующий вопрос. – А с этим могут возникнуть проблемы? – Скорее всего возникнут. Ланнан-ши – создания этого острова, возлюблены этой местностью и принадлежат ей. – голос Сенана наполняется ветром, бороздящим вересковые поля, путающимся в густой овечьей шерсти и заплутавшим в дремучей лесной чащобе. – Ты ведь чувствуешь это? Прибой, могучими волнами бьющий о скалы, и мокрые камни, недвижимые под его натиском. Крик чаек в вышине, косяки рыбы в толще вод, и засохшая на камнях соль, въевшаяся в трещины утёсов, с водяной пылью поднимаемая ввысь и опадающая росой на прибрежные кусты… – … Кейджи? Перед ним – серый потолок автомобиля, расцвеченный отсветами фар и габаритных огней, неоновых вывесок и рождественских гирлянд. В его собственных редких кудряшках запутался мятежный ветер с пустошей, под его пальцами густой мох на поваленных елях, а под ногами упругая и гулкая подстилка из опавших иголок. Он лёгкими чувствует предрассветный пар на каждом из озёр, а нутром – каждый из древних мегалитов, и ему хочется обнять себя, и по щекам стекает определённо океаническая соль, не иначе. Кейджи не может сомневаться. – Тогда, мне кажется, немного Ирландии просто уедет со мной. – Кейджи хочется досказать, что тогда уже ни один Куроо не посмеет назвать её долбанной, но бушующие зелень и влага в его сердце топят всю язвительность, и он прислоняется лбом к окну. Ему действительно нравится ездить именно так, и чувствовать себя чем-то прах от праха этой земли, в которую всегда можно вернуться. – Чувствуешь прилив любви к этому острову? – Сенан скептичен, но Кейджи пропускает это мимо ушей. Езда убаюкивает его. – Кейджи, не засыпай сейчас, я тебя очень прошу. – Почему? – язык заплетается, а глаза нещадно слипаются. Кейджи складывает ладони и безразлично отмечает, насколько они похолодели. Шея обмякает. – Кейджи! – Сенан резко окрикает его, и Кейджи подскакивает на месте, встревоженно уставляясь в чужой затылок. – Зачем вы кричите? – приятное марево спадает, растворяясь мелкими клочками удовольствия в теле, и Кейджи снова чувствует себя встрёпанным, голодным и уставшим, и оттого раздражённым. – Это неприятно. – Это был зов земли. – Сенан нервно барабанит пальцами по рулю, высматривая зелёный сигнал светофора. – Не поддавайся ему, если снова нахлынет, иначе можешь не очнуться. – Зов земли? – Кейджи запоздало отмечает, как на краткий миг ему действительно захотелось вернуться в землю, закопаться в почву поглубже и уснуть там. – Это что-то про умирание, да? – Да. Про то, как нечеловеческому созданию умереть так, чтобы никто не всполошился, и чтобы не омрачить островного покоя. – Сенан закладывает крутой поворот на одну из прилегающих улиц. – Один из целого вороха инстинктов ланнан-ши, хотя и неспецифический для нас – закопаться перед смертью поглубже и подальше от людей. – И если усну… – То через некоторое время сомнамбулой пойдёшь искать ближайшую клумбу, в которой сможешь обрести последний покой. – со ехидной иронией поясняет Сенан. Серьёзно? И вот эта язва два часа назад в комнате у Кейджи исторгала из себя нервный срыв? Вайбы Конохи Акинори висят в воздухе настолько густо, что даже поминать его злым словом не обязательно, чтобы он чихнул на другой стороне земного шара. – Приехали. – машина останавливается, и Сенан поворачивается к Кейджи с водительского места. – Тебя проводить до комнаты? – Нет, спасибо. – Кейджи мотает головой и ощупывает карманы прежде, чем выходит из машины. И не зря. Он поднимает на Сенана обеспокоенный взгляд. – Я нож в офисе забыл. – И правильно, – пренебрежительно отмахивается Сенан, – Серебро высасывает силы, которых у тебя и так нет. Бидди наверняка завтра передаст нож охотникам, но тебе с ним лучше больше не контактировать. Кейджи кивает и выходит из машины. – Спокойной ночи! – громко желает ему Сенан за секунду до того, как Кейджи захлопывает дверь машины, и уезжает. Кейджи достаёт телефон и вбивает на клавиатуре: “Ещё только шесть часов вечера”. Ответ приходит, когда он уже выходит из душа, согревшийся и еле стоящий на ногах от усталости. “Ты переоцениваешь себя”. Кейджи хмыкает и из последних сил стаскивает матрас на пол. Тот слишком огромный, чтобы расстелиться во всю ширину между кроватью и стеной, и потому уютно загибается краями кверху, оставляя в середине ямку, в которую Кейджи скидывает подушки, одеяло, аляску и платок Бидди, свой рюкзак и шапку, и закапывается в глубину этого скарба, чтобы чувствовать себя уютнее. Он больше не хочет падать с кровати, но очень хочет проснуться завтрашним днём. И это кажется ему хорошим признаком.

***

Ты как вообще? Во сне слышу обрывки его разговоров. Что говорит? Что я его бросил.

***

Пробуждение снова выламывает мышцы судорогой, и Кейджи стонет сквозь зубы от тупой боли, застрявшей в каждом сантиметре тела подобно рыболовным крючкам. Он пытается вздохнуть, но грудь сковало, и на ошалелую секунду ему кажется, что он так и удавится невозможным вдохом, но тут боль опускает тело, затихая ноющим отголоском в конечностях. Кейджи путается в частых вдохах. Когда он открывает глаза, он по-прежнему лежит в коконе из своих вещей, и это хорошая новость. День за окном неумолимо клонится к вечеру, и это новость плохая, но ожидаемая, так что не пугает Кейджи. На электронных часах 5:42 РМ, и это без двадцати минут сутки крепкого, отличного, абсолютно нездорового сна. Интересно, за кого принимает Кейджи хозяйка хостела? С его неуклонно ухудшающимся внешним видом – наверняка за наркомана. Ну или проститутку, как карты лягут. Мигает экран телефона. "Кейджи, они стоят внизу". Он сметает в совок ну совсем уже последние силы, завязывает платок вместо юбки и, вынужденно опираясь на стену, шаг за шагом выходит из комнаты. Голова кружится невыносимо сильно, в желудке сосущая пустота, а мышцы ещё не оправились после утренней судороги. Лестница – каждая ступень как по карнизу над бездной – поворот возле арки в столовую, и двое японцев у ресепшена. У одного из них в руке стакан с трубочкой, зелёной массой внутри и надписью "яблоко-киви-шпинат" на круглой белой наклейке. – Какая... гадость... – Кейджи с отвращением ловит себя на одышке после спуска по лестнице. – Слыш! – посмотрев на свой смузи, а затем на Кейджи, оскорблённо вскидывается молодой мужчина в бирюзовой парке, явно принявший выпад на свой счёт. – Ты слышал это, Иваизуми? Второй, судя по всему, упомянутый Иваизуми, подходит к Кейджи шагом более быстрым, чем было бы комфортно, и останавливается ближе, чем хотелось бы. Кейджи невольно выставляет перед собой руку, чтобы закрыться от действий, за которыми не сможет уследить, и оказывается за эту самую руку пойманным. Совершенно не больно. – Я Иваизуми Хаджиме, – говорит охотник, – а ты, как я понимаю, Акааши Кейджи? – Кейджи кивает, и тут же жалеет об этом – удерживать вертикальное состояние приходится усилием воли, и чужая рука на предплечье поддерживающе сжимается. – Дублинское бюро смогло уболтать Токийское, или наоборот, поэтому нас прислали за тобой, ланнан-ши. Кейджи запоздало понимает, почему боли нет – Иваизуми держит его едва-едва, касаясь кончиками пальцев так аккуратно, что чувствуется их естественная дрожь. – Сможешь сам подняться по лестнице? – Кейджи решает больше кивков не предпринимать, и в этот момент софиты возвращаются ко второму охотнику. – А я думал, вся эта сверхъестественная хтонь живучая, как тараканы, и сильная, как великое землетрясение Канто. – А я думал, что мистер Ойкава не поедет в такую глушь, если здесь не будет показа Кельвина Кляйна. – Кейджи благодарит себя за подслушанный тогда разговор. Иваизуми фыркает, Ойкава смотрит на Кейджи долгим непроницаемым взглядом, а затем, как ни в чём не бывало, обращается к Иваизуми. – Это всё Дайшо его науськал, я узнаю эти формулировки. – и снова к Кейджи. – Знаешь, есть кто-то совиноголовый, кто считает, что ты в разы пиздатее, чем показ Кельвина Кляйна. Старуха за его спиной возмущённо шипит, услышав брань, но Ойкава не обращает на неё и толики внимания, за секунду из манерного дурачка превращаясь в убийственно серьёзного дурачка – Кейджи даже отсюда видит метросексуальные бороздки от расчёски в каштановых волосах. – Вы с мистером Куроо и мистером Бокуто наверняка отлично понимаете друг друга. – Ага, – крякает Ойкава, – терпеть их ненавижу. – Пойдём собирать вещи, Акааши-кун, – напоминает о себе Иваизуми, – у нас вылет через четыре часа. – А я ещё даже душ не принял с дороги. – Ойкава с наслаждением сюпает свою зелёную жижу и, перемахивая через две ступеньки, поднимается на первый этаж. – Твоя комната вот эта? – и бесцеремонно толкает дверь, сам при этом оставаясь снаружи. Кажется, Сенан рассказал им буквально всё, что мог. На всякий случай, или потому что того потребовали охотники – уже не особо важно, если честно. Кейджи вцепляется одной рукой в перилу, второй опирается на услужливо подставленное плечо, и с некоторым усилием втаскивает себя на первую ступеньку. Потом на ещё одну, и ещё, и ещё. Иваизуми смотрит внимательно и с поддержкой, Ойкава смотрит внимательно и с недоверием. Кейджи чувствует, как вдоль хребта катится ледяной пот, но продолжает преодолевать ступеньки одну за одной до тех пор, пока они наконец не кончаются, и он едва не валится на Ойкаву, но тот ловко уворачивается, ныряя в дверной проём номера. – Ну нет, ланнан-ши, давай без этого. – Ойкава брезгливо морщит нос. – Я и без тебя с дороги потный и вонючий, не надо усугублять. – Ойкава. – раздаётся из-за спины Кейджи предупреждающий голос на пониженных интонациях. – Только без угроз, Ива-чан. – он расстёгивает куртку, стягивает свитер с высокой горловиной, и под ним кобура с двумя пистолетами. – Все эти недобитыши по твоей части, не надо меня втягивать в клуб любителей живого уголка. Иваизуми закрывает за собой дверь, и Ойкава принимается стягивать штаны. – Ты вообще-то сам напросился со мной лететь, я хотел взять Ячи. – Иваизуми складывает руки на груди, но при этом совершенно не выглядит недовольным. – Хотел бы я посмотреть, как Ячи защитит тебя, когда мистер Акааши Кейджи захочет откусить от тебя кусочек. – Ойкава кривит рот и складывает джинсы, добавляя их к аккуратной стопочке одежды, сложенной им на кровати. Однажды Кейджи закатит глаза так сильно, что навсегда окосеет. – Я не ем людей, мистер Ойкава. – И это несомненно играет тебе на руку! – Ойкава в одних трусах смотрится одновременно комично и жутко. Даже на Бокуто, как ему казалось, бывалом охотнике, в бане Кейджи видел примерно вполовину меньше шрамов, чем сейчас на Ойкаве. Самый страшный наискось пересекал правую коленку рваным следом от трёх крупных когтей. – Ел бы – уже бы отдыхал с пулей во лбу. И хватит на меня пялиться, Акааши-кун, не знаю, как у вас тут в Ирландии, но в Японии это не принято. Привыкай. – и на этих словах Ойкава отбыл в душ. Иваизуми, как ни в чём не бывало, выходит из комнаты и спустя несколько минут возвращается с двумя полотенцами, одно из которых закидывает в незапертую ванную под псевдосмущённый возглас, а второе кладёт на кроватный остов рядом со сложенной одеждой. И раскрывает спортивную сумку, с которой приехал. – Акааши-кун, Токийское бюро сделало тебе гражданство и прилагающийся к нему паспорт. – собственно его он и протягивает Кейджи. На первой странице – его приободрённое лицо двухдневной давности, фотография для личного дела. Кейджи поднимает на Иваизуми изумлённый взгляд. – Оперативно они, правда? – Иваизуми практически не меняется в лице, но Кейджи чувствует распирающую его гордость за свой офис. – Хотя изначально это была инициатива дублинцев, и они сами прислали нам твою биографию, фотографии и отпечатки пальцев. Ещё прислали подробную “инструкцию по применению” ланнан-ши – Иваизуми пальцами описывает в воздухе кавычки. – Но её читал только я, потому что я специалист по бестиарным созданиям низкого и среднего уровня опасности, а она путаная и муторная и требует нормального перевода на японский для остальных охотников и искателей. Хотя Коноха честно со многим мне помог. – Коноха? – Кейджи чувствует, что встрепенулся слишком очевидно и был на этом пойман. – Как он? Как себя чувствует? – Да всё такой же живчик. – усмехается Иваизуми, и Кейджи видит очень много истинной доброты за его грубыми чертами лица. – Выспался за одну ночь и успел на пару с Бокуто разнести весь офис, чтобы поскорее тебя выудить. Потому и пристал ко мне, чтобы я в этом путаном переводе через гугл-транслейт не дай бог не вычитал, что ланнан-ши пьют кровь и закусывают глазными яблоками. Бокуто… Кейджи хочет спросить про него тоже, и тут из ванной являет себя, как Христос народу, Ойкава. Свежий, довольный, с глиняной маской на носу и лбу и ободком на мокрых волосах. – Ты следующий, Ива-чан. – он замотан в полотенце от груди, и когда присаживается на край скелетированной кровати и закидывает ногу на ногу, Кейджи хочется сбегать ему за ментоловыми сигаретами и мундштуком. Три шрама натягивают кожу выставленной коленки, и Кейджи чувствует себя загипнотизированным этим зрелищем. – У тебя уже есть Бокуто, Акааши-кун. – Ойкава сосредоточенно что-то клацает в своём смартфоне, а затем резко нацеливает его на Кейджи и без предупреждения фоткает. – Так что не нужно так пристально меня рассматривать, иначе я ему пожалуюсь. Кейджи чувствует себя смущённо перед Ойкавой, но всё равно спрашивает. – Как там мистер Бокуто? – на что Ойкава откладывает смартфон и поднимается с места. – Скоро сам у него спросишь, не надо меня втягивать в ваши омегавёрсные игрища. – он обходит кровать и подцепляет матрас, неуклюже пытаясь втащить его обратно на кровать. – Помоги. Кейджи оскорблён до глубины души этим язвительным выпадом, поэтому без единого звука пересаживается с кровати на пол, оставляя Ойкаву кряхтеть над матрасом в одиночестве. Экран его оставленного смартфона загорается, и Кейджи видит превью присланной фотографии – разгоняемая настольной лампой ночная тьма, Бокуто спит за рабочим столом, положив голову на сложенные руки, Куроо складывает у него на голове пирамиду из пластиковых стаканчиков, а на переднем плане юноша с отросшими тёмными корнями показывает в камеру знак мира с индифферентным лицом. Подпись вся состоит из иероглифов, из которых понятно лишь написанное время – “3:36 АМ”. Спустившаяся сверху рука двумя тапами гасит экран и подбирает смартфон. – Сначала пялишься на чужого дядю, теперь пялишься в чужой смартфон. – Ойкава бухтит скорее из вредности, чем от недовольства, и это слышно. Он уже лёг на свежевтащенный матрас, не накрываясь одеялом, и закрыл глаза, предварительно сунув телефон под подушку. – Скажи Иваизуми, что я поставил будильник, и что если за этот час меня кто-нибудь потревожит, – Ойкава вытягивает в сторону Кейджи пистолет из пальцев, – То я его застрелю. – Ваша кобура висит на вешалке. – но Ойкава уже спит, так и забыв вытянутую на кровати руку. Когда Иваизуми выходит из ванной полностью одетый, он подбирает с пола одеяло, укрывает Ойкаву, помогает Кейджи одеться и собрать скромные пожитки в портфель. Полушёпотом он рассказывает, как правильно проходить границу, и убеждает Кейджи скачать себе дуолинго для подготовки к японскому языку, а ещё снимает с вешалки куртку и вытаскивает из-за пазухи складной нож Бокуто, чтобы показать, что он про него не забыл. И, не вешая куртку обратно, он немедленно её надевает и на двадцать минут уходит в магазин, возвращаясь с полным пакетом ведёрок быстрорастворимой лапши, “потому что едой из самолёта не накормить даже младенца”. И тут из-под подушки сиренами токсика от бритни спирс взвывает телефон Ойкавы, раскрывая Ойкаву сразу как человека, который а) ставит на будильник бритни спирс, б) пускает слюни во сне и в) приклеился своей глиняной маской к подушке и теперь гневно чертыхается, молотя что-то про недосып, ебучего Бокуто с его вампирами и похеренную т-зону. Иваизуми вызывает такси и множит гундёж Ойкавы на десять, когда показывает ему экран и “время ожидания – 3 минуты”, спокойным голосом обещая каждую лишнюю минуту ожидания за счёт Тоору. До аэропорта они едут в гробовой тишине. В зале ожидания их встречают Сенан и Бидди, и Кейджи несказанно рад их видеть – его волнующееся сердце прыгает из живота в горло при одной мысли о том, что он сейчас тоже полетит, что он отправляется куда-то далеко один, да ещё и по воздуху. Бидди порывисто тянется его обнять, и Кейджи ныряет лицом в её пуховик и тоже обнимает. Это непривычно и неловко, но именно так ему подсказывает нутро. При одном только виде Бидди ему снова легче, и он даже не наваливается на неё. Её волосы тонко пахнут древесными нотками, неуловимо напоминающими мамины духи, и Кейджи хочется дышать этим запахом и напитываться им, пропитываться им, пропускать через себя последние минуты, когда он чувствует себя дома. Слева неуютно покашливает Сенан. Они расцепляют объятья, из которых Кейджи не хочется выбираться, и Сенан протягивает к нему две руки, в которых приглашающим кольцом растянут шнурок, а на нём – кельтский треугольный узел с кружком посередине. Кейджи стягивает с шеи платок Бидди и отдаёт ей, расстёгивает аляску и позволяет надеть на себя оберег, заправляя его под толстовку, ближе к телу. – Мы подумали, что так будет надёжнее, – Сенан мнётся, но сдаётся и тоже заключает Кейджи в медвежьи объятья. – Ты – мой двадцать первый подопечный, Кейджи Акааши, и я рад, что ты выживешь. – Я тоже рад. – похлопывает его по спине Кейджи, и Сенан выпускает его. – Спасибо за треугольник. – Акааши-кун! – окликает его Иваизуми. – Нам пора! – Удачи! – чета О'Махоуни улыбается ему на прощание, и Акааши делает шаг прочь от них, и ещё один – в сторону своих проводников у стойки регистрации. В сторону новой, как ему хочется надеяться, жизни.

Маленький мальчик, устало бредущий Вслед за болотным огнем, Звать перестал. Но отец вездесущий Был неотлучно при нем. Мальчика взял он и краткой дорогой, В сумраке ярко светя, Вывел туда, где с тоской и тревогой Мать ожидала дитя.

В аэропорту Нарита Кейджи уже не может стоять на ногах, и Ойкава с Иваизуми подбирают его под руки и поддерживают за талию, до последнего помогая играть в иллюзию, будто он сам идёт, а не бесполезно сучит ногами по воздуху. Сотрудники аэропорта внимательно заглядывают им в лица, и Ойкава берёт на себя эту часть, уверенно улыбаясь и объясняясь на японском. Знакомый голос неприлично плохо и до развратного громко запевает: ТЕ СЛОВА, ТЕ СЛОВА ЕДИНСТВЕННЫЕ, К ЧЕМУ Я МОГ ВЕРНУТЬСЯ И ЭТИМИ РУКААААМИ МЫ РАСКРУТИМ МИИИР, ЛИШЬ БЫ НАЙТИ ТЕБЯ Кейджи чувствует себя пловцом через Ла-Манш, когда видит знакомую фигуру в дутом ярко-жёлтом пуховике. Зрение смазывается, заполняется чернеющим налётом, поэтому ему кажется, что это скорее чутьё подсказывает ему жертву, чем он сам вычленяет его из толпы. Иваизуми смешливо бросает что-то на японском, перед глазами много жёлтого, всё жёлтое, жёлтое приближается, и Кейджи отрывается от земли, когда каждую ногу подхватывают под коленом, а грудь и живот ложатся на что-то твёрдое. – Обхвати за шею, Акааши, – абсолютно счастливым после этой нелепой серенады голосом басит Бокуто, – Я пойду медленно, но ты всё равно можешь случайно упасть. Кейджи ведёт руками выше, ещё плохо видя, и пытается что-нибудь ими обнять, чтобы ухватиться. Широко – широко – широко. Здесь можно поставить локти. Он берёт себя одной рукой за запястье другой руки, и голова свешивается вперёд. Пытается глубоко вздохнуть, и впервые за несколько последних дней у него это действительно получается, будто все чертополошьи колючки разом вытащили из лёгких. – С возвращением. – знакомым голосом неожиданно прямо в ухо клокочет ирландский язык, и у Кейджи срывает пломбу в голове. – Ненавижу вас, – говорить тоже становится легче, и ему хочется, но в горле комкуется горечь, и получается только клокотать, – Я думал, что умру. Вы... вы не знаете, как мне было страшно. – Знаю. – очень просто и оттого увесисто отзывается Бокуто. – Я знаю, Акааши Кейджи. Акааши, всё ещё держа руки скрещенными, впивается пальцами в жёлтый пуховик на его груди и прижимает лицо к чужому плечу, так тесно, как позволяет его положение. Ему хочется плакать, кричать, стенать, но ощущение дома, принадлежности, нужности, ожидания, волнения – эмоции Бокуто смешиваются с его собственными и переливаются через плотину, и ему практически больно вновь, и дышать снова получается самой верхушечкой, котёночьими вдохами. Земля начинает качаться равномерными толчками – Бокуто идёт шаг за шагом, и когда к Акааши возвращается зрение, он поворачивает голову и видит в отражении панорамного окна их двоих. Жёлтую дутую фигуру на крепких ногах, и себя в белой аляске на её спине. – Вы прямо как яичница, – доносится откуда-то снизу шутливый голосок, но Акааши не видит говорящего. – Дошутишься, Хината-кун, и я спущу на тебя своего карманного вампира. – Я вам не вампир. – И вовсе не карманный, – это впереди идёт Иваизуми. Точно, не могли же они с Ойкавой никуда исчезнуть. – Куроо-чан плохо на тебя влияет, – с наглой ленцой тянет Ойкава, – Его тупняцкие шуточки слишком прилипчивы, вам нужно дозировать общение. – А тебе нужно дозировать посещение клуба претенциозных сучек. – Ну неееет, Бооокуто, – Иваизуми понарошку разочарован, – Этот раунд остаётся за Ойкавой, брат, тут уж ничего не попишешь. Голос Хинаты заливисто хохочет, и Акааши наконец видит его, мелькающего из-за плеча Бокуто – коротышка на фоне остальной компании, да ещё и примерно возраста Акааши, явно с щенячьим удовольствием наблюдает за псевдоостроумными препирательствами старших. Они что, в принципе все так общаются? Токийское бюро ни разу не обнадёживает. На улице их ждёт внушительных размеров джип, и Бокуто кидает ключи Хинате. Ойкава лезет на пассажирское, "подальше от вас, уродов", а Бокуто, Акааши и Иваизуми втискиваются на заднее сиденье, и, честное слово – Акааши давно не чувствовал себя таким тщедушным, как сейчас, зажатый между этими бицепсами, трицепсами и прочими кубиками пресса. Хуицепсами Спасибо внутреннему Дайшо, всегда выручает. Они выезжают на трассу, и Акааши, убаюкиваемый дорогой, начинает клевать носом и одёргивает себя, растирая щёки. Ойкава, кажется, уснул так же прямо, как и сидит, даже нижняя челюсть вниз не сползла – выдаёт себя только тихим сопением. Иваизуми хмуро смотрит в окно, подозрительно медленно моргая, Бокуто спокоен, а Хината немного нервничает за рулём, и оттого ведёт очень аккуратно. К моменту, когда они въезжают в город, половина салона уже спит, поэтому Хината включает радио. Ойкава злобно чертыхается. – Иначе я тоже засну, Ойкава-сан, – твёрдо настаивает Хината, – и мы попадём в аварию, и будет нехорошо. – Так не засни, креветка! – бухтит Ойкава, – Кто тут на охотника выучиться собрался, я или ты? Бокуто! – Да ты всё равно уже проснулся, – Бокуто, поддавшийся общим настроениям, глубоко и с наслаждением зевает, – К тому же, Хината может и ученик охотника, а ты охотник уже сколько лет? – Один : один, – глумится Иваизуми. Ойкава гырчаще стонет и принимается агрессивно притоптывать в такт удачно начавшейся надрывной песне. – Классика лохматой юности на нашем радио! – оживляется Бокуто. – Знаешь её, Хината? – Конечно! – Хината расцветает и принимается напевать. – Поможешь ли беспомощному? Попрошу на коленях тебя. Спасёшь мою урода душу? Больно будет впереди. – Да это ж про Акааши-куна, – язвительно ввинчивает Ойкава, и Акааши замирает под прицелом следующих строчек. Он тоже знает эту песню. – Мне жаль, братишка. – подпевает засранец. – Так жаль, любимый. – подхватает Иваизуми. – Прости, папуля. – включается Бокуто. – Люблю тебя, мам. – счастливо заканчивает Хината. И запевают уже хором: "Как ты слышишь тишину? Как видишь в темноте? Как чинишь разбитое? Как чуешь сердце моё?" Акааши краснеет так стремительно, что приходится спрятать лицо в ладонях, и он надеется, что сейчас прожжёт дыру в сиденье прямо под общий хохот. Ему стыдно дослушивать песню, ему не хочется быть вот таким, будто уличённым, они просто издеваются, и тут правой коленкой он чувствует тепло. Выглядывает из-за ладоней и встречается взглядом с Иваизуми. – Добро пожаловать в Токийское бюро, Акааши. Мы здесь все долбоёбы. – Говори за себя, – Ойкава театрально выставляет указательный палец. – Именно! Ойкава вот просто слабоумный. – простёртая ладонь в направлении упомянутого. – Прости, Бокуто-чан, ничего не слышно из-под слоёв геля для волос. Бокуто кряхтит вместо ответа. – И вновь Ойкава-сан побеждает! – Хината победно воздевает кулак к крыше автомобиля. – Хината-кун, вот и переходи тогда в ученики к Ойкаве-сану. – Бокуто обиженно надувается. Ойкава с пассажирского сидения вольготно поворачивается к Бокуто всем корпусом, и Акааши невольно подмечает, как ощущение своего превосходства украшает его и без того красивое лицо, делая просто неотразимым. – Последний аргумент униженного? – Ойкава сияет до противного ярко, и вот это "противного" – это точно эмоция Бокуто, которую ловит Акааши. Бокуто насупился так сильно, что сам, кажется, уже не выберется. – В следующий раз он обязательно уделает вас на стрельбище, – с запозданием слышит себя Акааши. Ойкава смотрит на него абсолютно круглыми и неестественно большими глазами, и тут Иваизуми открывает дверь. – Приехали, недоумки. Резвее, пока Яку дистанционно с нас шкуру не спустил. Когда они вылезают из машины, Ойкава коротко отвечает на телефонный звонок, и тут Акааши понимает, что за всё время поездки ни одной фразы не было сказано на японском. Кажется, всё будет не так страшно. Они заходят в здание и разделяются на два маленьких лифта – Хината мстительно изгоняется к Ойкаве с Иваизуми, а Акааши остаётся с Бокуто один на один. Бокуто нажимает восьмой этаж, и двери закрываются. – Как вас зовут? – они встают плечом к плечу. – Бокуто. – Бокуто недоумённо приподнимает бровь, и обида на Ойкаву растрескивается на его лице, сменяясь замешательством. – Нет, подождите, – Акааши уже запутался с именами, и он поднимает кисть плашмя раскрытой ладонью вверх, – Смотрите, вы зовёте меня Акааши, но моя мама тоже была Акааши. А я – Кейджи. И вас называют Бокуто, как и ваших маму и папу. А вы Бокуто... – он оставляет паузу и ждёт продолжения. Бокуто опускает внимательный взгляд на раскрытую ладонь и кладёт свою поверх, тянет вниз и медленно надавливает кончиками пальцев между пальцев Акааши. У того тяжелеет в животе, когда их пальцы перемежаются, он чувствует чужие мозоли, и жар, и Бокуто крепко сжимает его ладонь, так, что его ногти впиваются в тыльную сторону кисти Акааши. – ... Котаро. – доносится будто из соседнего измерения. Дзынькает лифт, и его ладонь пропадает быстрее, чем успевают разъехаться двери, чтобы обхватить Акааши за плечи и сдавить стальным обручем. – Яку-пайсен! Акааши слишком расфокусирован, чтобы сразу найти того, к кому обращается Бокуто – у него голова под завязку набита горяченным паром, который уже раскалил ему лицо докрасна и сейчас вот-вот повалит из ушей. И это, разумеется, не остаётся незамеченным. – Чем вы там занимались, позволь осведомиться, что от вампира прикуривать можно? – если где и можно достичь дзена по поводу ошибочного именования, то именно здесь и именно сейчас, и Акааши решает его достичь. Вампир так вампир. Бокуто демонстративно облизывает нижнюю губу. – Да ничем таким. "Яку-пайсен" выхватывает пистолет быстрее, чем Бокуто выхватывает свой, но медленнее, чем реагирует Акааши, и поэтому он успевает встать между ними двумя, ловя дуло оружия прямо между глаз. Дыхание перехватывает. – Отойди. – очень угрюмо приказывает ему очень угрюмый Яку, и со щелчком взводит курок. – Не отойду. – слова выдавливаются через испуг как через густое желе, и Акааши чувствует, что нелепо раскинул руки, как если бы Яку собрался забегать справа или слева. Он смотрит прямо ему в глаза через раздваивающееся дуло пистолета. – Он взял меня за руку. – Зачем? – спрашивает Яку с нечеловеческим нажимом, и у Акааши разбегаются последние мысли. Нужен один ответ, один и единственный, который успокоит этого демона. Акааши чувствует себя последней спичкой из "Пятого элемента", над которой мог дышать только человек без сердца. Или без совести. Или без страха. Ему на плечо увесисто опускается чужая голова. – Яку, мужик, – до остервенения спокойным голосом начинает Бокуто, одной головой перевесившись из-за спины Акааши. – Смотри, ты наставил пистолет в лоб вампиру, с которым я связан неизученной ирландской связью, и ради которого перевернул всё бюро, чтобы он сейчас был здесь. И ты согласился на это, – призывающий к здравомыслию акцент, – И сейчас, вопреки всему, что между нами с ним было, я не целюсь в тебя в ответ. Это подходит под доказательство того, что я не сошёл с ума? Тянется одна долгая секунда, и на её исходе Яку убирает пистолет за пазуху. Акааши готов потерять сознание от облегчения, но увесистый шлепок по спине приводит его в себя. Бокуто смотрит на него своим обычным бодрым взглядом и подмигивает. – За мной. – бросает короткий приказ Яку и уходит вглубь офиса. И они идут за ним. Когда Бокуто закрывает за ними дверь в кабинет, на табличке которого было что-то написано японскими иероглифами, Яку садится за стол и приглашающе указывает на два кресла перед ним. – Начну с того, что проверку ты прошёл, ланнан-ши, – Яку неловко коверкает ирландское слово под японский акцент, артикулируя так, будто не может прожевать горячую тефтельку, но Акааши не хочется ничего про это говорить. Ему хочется говорить про другое. – И что я доказал этой проверкой? – Как минимум, – Яку пригвождает свои слова указательным пальцем к поверхности стола, – Что способен прикрыть Бокуто, даже вопреки здравому смыслу. Ведь если бы ты резво думал, – он облокачивается на локти и выдвигается вперёд, налегая грудью на столешницу. – То понял бы, что мне гораздо проще и логичнее застрелить тебя, чем своего проверенного сотрудника. И всё равно полез под дуло. Акааши задумчиво склоняет голову набок и, переварив его слова, усмехается. В ответ – приподнятая бровь. – Да, действительно, – кивает Акааши. – Гораздо проще было бы убить меня. – Ты, я смотрю, как-то больно легко соглашаешься с таким исходом. – ехидно бурчит с соседнего кресла Бокуто. – Успел за последние несколько дней свыкнуться с мыслью. – вторит ему Акааши, потому что он всё ещё ничего не забыл. Эти сплетения пальцев в лифте ничего не меняют. – Так, сладенькие, сейчас я вас отпущу миловаться у кофемашин, но перед этим, – Яку снимает с верхнего поддона для бумаг несколько листов и достаёт ручку, которую кладёт перед Акааши. – Здесь подпись о том, что ты прописан у Бокуто, здесь подпись о том, что ты будешь ходить на курсы японского языка, а здесь, – и Яку особенно выделяет это поле ногтём, – подпись о том, что ты записан в школу при бюро и числишься как студент-практикант в Токийском офисе международного бюро по расследованиям и зачистке опасных сверхъестественных тварей. – Акааши берётся за ручку. – Яку-сан, – кокетливо влезает Бокуто, – Ты неправильно назвал… – Отстань! – психует Яку, отгораживаясь ладонью. – Сначала сам запомни его полное название, а потом к людям цепляйся. – когда последняя подпись поставлена, он собирает бумаги и показательно стучит ребром тонкой стопочки о столешницу. – Акааши, твоя наставница – Ячи Хитока. Шуруй к ней и будь вежлив, иначе Иваизуми с тебя шкуру спустит, а я её сожгу, как в той сказке. – А почему не я-я-я? – канючит Бокуто, чем доводит Яку до градуса кипения. – Потому что ты оболтус, Бокуто! Пошёл вон из моего кабинета! – и Бокуто прихватывает Акааши за запястье вместе с собой, громко смеясь. Он волочёт Акааши на кухню, ставит чайник и достаёт из холодильника лапшу в коробочке навынос. – Со вчерашнего вечера ничего не жрал! – он задвигает коробочку в микроволновку и достаёт пакетированный чай. – Тебе с земляникой, мелиссой или лакрицей? – С лакрицей. – Бокуто встречает его ошарашенным взглядом, но дальше эту тему не развивает. – Откуда знаешь про меня, Ойкаву и стрельбище? – Мистер Иваизуми рассказал, когда мы ждали пересадку в Москве, и мистер Ойкава тогда выглядел ужасно довольным, – Акааши смотрит куда-то за плечо Бокуто, – тем, что вы не стреляете лучше него, как бы ни старались. – И как ты сможешь мне с этим помочь? – Я не знаю, – закипает чайник, и Акааши надрывает фольгированное саше, выуживая пакетик чая. – Но чувствую, что смогу. Помните, как было в Киуфанаде? Бокуто прищуривает один глаз и смотрит в сторону, напряжённо припоминая, что именно было в Киуфанаде. – Это похоже, как если дышать в унисон. – продолжает Акааши. – И из-за этого концентрация собирается лучше, мир ощущается чётче, а тело – легче и податливей. – он выставляет перед собой ладони и складывает их в круг, и смотрит через этот круг на Бокуто. – Но тогда на нас напали, и я не понял, как это вышло. Как-то само собой. – А! Да, помню, – взгляд Бокуто проясняется, и он закатывает рукав цикламеново-розовой толстовки с Сейлор Юпитер на груди. – Правда, от этого меня хорошая стрельба всё равно не спасла. На предплечье Бокуто две рваные раны, теперь уже стянутые плотными рядами швов – от середины предплечья до костяшек на ладони. Рука правая – чудище хотело выбить у него из руки пистолет, но Бокуто крепкий орешек, и Акааши у него за спиной был крепкий орешек, и ещё трое охотников у них за спинами тоже не расслаблялись, и потому оно отступило. Акааши накрывает колкие швы ладонью, и практически снова видит кровь, льющуюся между своих пальцев, и тёмное мясо под распоротой курткой, и посеревшего Бокуто, который невидяще вцепляется ему в лицо своим ошалелым от боли взглядом жёлтых глаз, и улыбается на автомате – бешено, неестественно эта улыбка раскалывает его лицо, ряд белых зубов как вылезшая из раны кость. Бокуто скрипит через улыбку, и стоит спиной к другим, чтобы хоть на секунду отсрочить для них обнаружение его увечья, но чёрная кровь пропитывает рукав куртки до предела и начинает капать на мох под их ногами, на снег, на ботинки, и Акааши зажимает предплечье второй рукой, умоляя кровь остановиться, засохнуть, не покидать Бокуто, не лишать его жизни. И кровь слушается. Звенит микроволновка. Акааши вздрагивает и отдёргивает руку, как ошпаренный, и Бокуто смотрит на него очень внимательно, наблюдающе, выжидающе, так и не двигаясь с места. – Вспомнил что-то? – Вам не стоило нести меня в аэропорту с такой рукой. – Акааши берёт ложечку и принимается мешать свой чай без сахара, чтобы хоть чем-нибудь занять руки и взгляд. – Швы могли разойтись. – Тогда тебе. – Бокуто понижает голос и натягивает рукав обратно. – Не стоило останавливать мне кровотечение, чтобы потом полпути не висеть на Куроо бессознательным мешком. Но ты же остановил. – Вы могли умереть. – Акааши не понимает, к чему тот ведёт, и смотрит на него исподлобья. – Ты тоже. – лицо Бокуто, предельно серьёзное, в следующий момент размягчается. – Сам же меня упрекал, забыл, что ли? – Не забыл. – надувается Акааши и отпивает чай. – Чем это тут так воняет? – в кухню просовывается ослепительно рыжая голова. – Это Акааши лакричный чай заварил! – с охотой поясняет Бокуто, доставая свою лапшу из микроволновки, и они на двоих состраивают скорбные мины. Каков учитель, таков и ученик. – Очень вкусно, между прочим. – бубнит Акааши из-за кружки, но Хината пришёл не только на запах. – Вас Ячи-сан ищет. Подойдите к ней, пожалуйста, она вот такого роста. – Хината показывает ладонью немного ниже себя, – И у неё с одной стороны хвостик, и завязка со звёздочками. И светлые волосы. И милое лицо. – Влюбился, что ли? – от нечего делать спрашивает Бокуто, и к его вящему удивлению Хината идёт красными пятнами, чем не даёт своему наставнику? учителю? донести лапшу до рта. – Хината-куууууун. – хитро начинает Бокуто. – В общем, подойдите к ней, когда допьёте! – Хината демонстративно смотрит прямо на Акааши, откланивается и бодрым шагом не убегает с кухни. – Вот тебе и раз. – бодро принимается чавкать Бокуто Котаро, проверенный сотрудник Яку-пайсена и, судя по лицу, тот ещё любитель сплетен. – Сходи к ней, Акааши, некрасиво заставлять девушку ждать. – Акааши отставляет кружку с недопитым чаем и вопросительно смотрит на дверной проём. Офис Токийского бюро в разы запутаннее Дублинского, потому что Акааши с трудом вспоминает, какими тропами Бокуто доволок его сюда, а уж как добраться до стола незнакомой ему сотрудницы… – Выходишь, поворачиваешь направо... – Бокуто считывает его замешательство и принимается активно жестикулировать рукой с палочками, не только красочно визуализируя путь, который предстоит пройти, но и – Акааши точно видит, как тоненький ломтик моркови приклеивается к фотообоям с Фудзиямой. – … И там уже прямо увидишь её стол, слева будет вход в библиотеку, так и написано на двери: “Библиотека”. – По-японски написано? – вежливо уточняет Акааши. – А ты как думал! Не по-ирландски же! – усмехается Бокуто, и Акааши хочется прицепиться, что как же он тогда опознает библиотеку, и вообще этот знак не остановит меня, потому что я не умею читать, но он и сам чувствует в этом одно-единственное – ему не хочется прерывать этот разговор и уходить. Он хочет остаться, хочет говорить и говорить, и трогать Бокуто невзначай, и вспоминать Киуфанаду как страшилку, оставшуюся позади, и быть сейчас вместе и в безопасности. – Иди уже, Акааши-кун. – Бокуто жуёт лапшу и выглядит домашним до защемления в груди. – Я доем и найду тебя. – Обещаете? – вырывается, и Акааши не хочется поймать этого воробья, и Бокуто смотрит на него с озорными искорками, и у него тоже есть эти улыбчивые морщинки в уголках глаз, наверное, оттого, что он много смеётся. – Обещаю. – и в этих словах ужасно много правды, тёплой, как кошачий животик, и большой, как шерстяной свитер. Акааши уходит блуждать по запутанным коридорам, едва помня рассказанную ему дорогу, поэтому не удивляется, когда Ячи находит его сама. – Акааши-сан! – она машет ему рукой из конца коридора, и Акааши поторапливается к ней, про себя с облегчением вздыхая. – Мисс Ячи, мне казалось, я- – Лучше просто Ячи, – прерывает его девушка. – Ну или Ячи-сан! Я же ваша наставница, а это уважительное обращение! – Почему тогда я “Акааши-сан”? – Потому что вы старше! – Ячи наставительно воздевает палец, но строгий тон тут же слетает с неё, когда им навстречу выходит один из старших сотрудников, и она испуганно приклеивается к стене, сгибаясь в полупоклоне. Акааши чувствует себя немного не в своей тарелке, и шёпотом спрашивает, когда мужчина уходит. – Это был кто-то важный? – Д-да, вроде как. – Ячи заикается и подрагивает на каблучках, но довольно быстро берёт себя в руки, несколько раз мотнув головой, и признаётся тоже шёпотом. – Боюсь старших, если честно. – Тогда в следующий раз предупредите меня заранее, чтобы я тоже мог вовремя испугаться. – Ячи хихикает в ответ, и к тому моменту, когда они приходят к её рабочему месту, напряжение рассеивается. – Смотрите, – Ячи берёт со своего офисного кресла бумажный пакет, достаёт из него бесконечный красный шарф крупной вязки, и жестом приглашает Акааши сесть за её стол. – Иваизуми-сан переслал мне о ланнан-ши всё, что ему предоставило Дублинское бюро, и там было про самую ценную вещь жертвы, и в общем, – девушка смущённо бегает взглядом и безотчётно мнёт шарф, – Я думаю, что это должно вам помочь. Акааши немного склоняет перед ней голову и закрывает глаза, когда она начинает заматывать ему шею. – Эй! – из ниоткуда голосит Бокуто. – Это же мой шарф! Видимо, Акааши слишком долго плутал по коридорам, раз Бокуто уже здесь. – Ваш. – пугливо напрягшись, Ячи крупным узлом завязывает шарф у Акааши на затылке. – Но Акааши-сану он нужнее. – Вы рылись в моей квартире! – сварливо возмущается Бокуто, направляясь к Ячи. – Вы съели последний кусок его пиццы! – как чёрт из табакерки, выпрыгивает из примыкающего офиса Куроо. – Вы съели последний кусок моей пиццы!! – морским слоном ревёт Бокуто, пока они с Куроо с разных концов офиса неумолимо приближаются к Акааши. Он поднимается с места, но Ячи с несвойственной ей решительностью, которая мелкой дрожью теснится в её фигурке, загораживает Акааши собой и выставляет по пистолету из пальцев в сторону каждого из охотников. На удивление, это срабатывает. – Ячи-кун! – жалобно блеют бест френдс форева, а появившийся за их спинами Яку очень спокойным голосом сообщает: – Пицца была невкусная. – и никаких стонов, никаких криков, никакой искусственной крови. – Отстаньте от Ячи, лоботрясы. – Отдай шарф, Акааши!! – Бокуто бесстрашен даже под дулом указательного пальца, а у Акааши под рёбрами пухлые алые розовые бутоны, они раскрываются, раскрываются и раскрываются, засыпают нутро нежными прохладными лепестками, теснятся счастьем и Акааши боится случайно выпустить хоть один с неосторожным выдохом. Он смотрит Бокуто в его круглые жёлтые глаза, в которых ни капли истинного возмущения, на растрёпыша Куроо с челюстью в белом пластыре, на Яку, которого все почему-то боятся, и на макушку Ячи, из которой действительно торчит хвостик за звёздчатой завязке. Ему ужасно глупо и до одури хорошо, поэтому он смотрит на Бокуто и робко подыгрывает. – Не отдам. – Он мой, вообще-то! – Акааши-кун теперь тоже твой! – к плечу Акааши неожиданно приваливается Коноха и дружелюбно играет бровями. – Ну как, Кухулин, совершил свой прыжок лосося? – Через всю Евразию перепрыгнул. – к ним подходит Иваизуми с чашкой кофе, и неодобрительно смотрит в сторону Бокуто и Куроо. – И если кто-то из вас хоть пальцем тронет Ячи, я обоих обрею налысо – одного в наказание, второго в наставление. И весь офис выдаёт в притворном ужасе ОУУУУУУУУУУ, посреди которого Акааши ловит смешливый взгляд Бокуто, в котором “вот такие вот мы”, а ещё “теперь ты с нами” а ещё “теперь ты со мной”. Акааши поглубже прячет лицо в красный шарф, чтобы не слишком заметно светиться.

Я знаю, доля твоя нелегка, Но ты оказалась сильней — Одолела все и насквозь прошла Путь через царство теней.

Заметки на полях

1) Уильям Блейк (англ. 1757 – 1827гг) – "Заблудившийся мальчик" 2) В том время, как ирландские ланнан-ши пользуются репутацией животворящих духов, ланнан-ши с острова Мэн утвердились как духи-вампиры, единожды попав под влияние которых, человек уже не может быть спасён. 3) В Ирландии, как и в Англии, первый этаж – "ground floor" (этаж на земле), а второй этаж – "first floor" (первый этаж) 4) Шеймас Хини (ирл. 1939 – 2013гг) – "Памяти Иосифа Бродского" 5) Бузинная матушка – тихая, милая и приятная во всех отношениях бабуля из ирландских мифов, которая напоит вас чаем и угостит булочками ровно до того момента, пока вы не срубите её бузину. После этого перегрызёт глотку. 6) Данте Габриэль Россетти (англ. 1828 – 1882гг) – "Осенняя песня" 7) "Праздник, который всегда с тобой" – книга Э. Хэмингуэя 8) Манускрипт Войнича – энциклопедия, написанная примерно в 15 веке на не расшифрованном до сих пор языке. 9) People in planes – Flesh and blood 10) Уильям Вордсворт (англ. 1770 – 1850гг) – "Лопате друга" 11) "Лики смерти" – полудокументальный фильм, представляющий композицию кадров и реконструкций неестественных смертей и изуродованных трупов. 12) Better the devil you know than the devil you don't – английская пословица 13) "Явление Христа народу" – картина А.А. Иванова, писалась им с 1837 по 1857 год 14) Уильям Блейк (англ. 1757 – 1827гг) – "Мальчик найденный" 15) Fit for a king – Broken fame 16) Bring me the horizon – Can you feel my heart 17) Из поэмы Арне Гарборга «Хаугтюсса» (1895г)