Пальцами по струнам

Геральт не был настоящим ценителем. Ни в музыке, ни, тем более, в каком-либо другом искусстве. Будь то поэма или картина, единственное, что он мог из себя выдавить - это задумчивое "Хмм" и не менее вопросительное "Хм?". В конце концов, он учился убивать, а не скептично, с высоко задранным носом и таким же животом, взмахивать рукой и брюзжать на идиотов-художников, так ужасно сделавших копию, когда перед ним стоит оригинал. Не то, чтобы он (как и зазнавшиеся скупердяи) смог бы отличить. Да и платили ему не за это. И вообще, с чего вдруг его потянуло на подобную философию? Геральт раздраженно выдыхает, наблюдая за довольно улыбающимся Лютиком, перебирающим заработанные деньги, бодро рассуждающем о Высоком искусстве и той картине, которую они видели в доме молодого, но неприлично богатого заказчика. Бард не затыкался с того момента, как только увидел её: сначала рассказывая об истории её написания, потом об авторе, после выдал несколько интересных, на его взгляд, фактов из жизни Виалонны Луар Криспин Фригсе де ла Розенкранц и в конце, когда они уже вышли, рассмеялся и сообщил об отвратительном чувстве юмора художницы историей, связанной с её многострадальным мужем. Геральт перестал слушать где-то после трех восхищенных слов еще в особняке. К счастью, когда они зашли в таверну и сели за один из столиков, у него появилось более интересное занятие. Лютику совсем не нужно было знать о чем-то настолько повальном и безрассудном. Ведьмак и сам не сразу понял, что начал засматриваться, отключаться от мира, наблюдая за тонкими длинными пальцами, которым бард почему-то чрезмерно много жестикулировал, словно не мог остановиться. Геральт не уверен, но кажется первый раз случается, когда они останавливаются в лесу, совсем немного не дойдя до деревни. Лютик, сидя у костра, лениво отрезает прожаренный кусок мяса от пойманного кролика. Геральт напротив, в тени деревьев, прислушивается к тихому шуршанию со стороны спутника, со спины, с опушки и дальше. Его ошибкой становится излишняя заинтересованность в еле слышном ругательстве, сорвавшемся с губ барда. Он лениво открывает глаза, замечая быстро кинутый на него взгляд: - Зачем так сильно затачивать ножи? - тут же жалуется он, взмахивая тонким запястьем и показывая мелкий порез на среднем пальце. Еле заметный, который сложно увидеть даже ведьмаку с его идеальным зрением, - На него можно посмотреть и порезаться, Геральт. Я, конечно, понимаю, вдруг у тебя возникнет желание убить кого-то поменьше, чем оборотень или стрыга, боже, надеюсь, это не я, но знаешь... И дальше ведьмак не слушал, внимательно глядя на то, как ножик с особой осторожностью перемещается между ладонями Лютика, словно тот так и пытался похвастаться своим незначительным достижением во владении холодным оружием. Геральту было без разницы, он мог защитить барда, что бы с тем ни случилось. Но не мог остановиться, отвести взгляд от не скрытых одеждой изящных предплечий с мелкой сетью выраженных вен и таких же тонких запястий. Ему слишком сильно хочется провести своими пальцами, почувствовать каждый изгиб, каждую жилку на чужих руках. Геральт почти позорно сбегает от своих желаний вглубь леса, чтобы охладиться и проветрить голову. То, что казалось мимолетным помешательством, приходит снова. И снова. И снова. Преследует его в жизни и во снах. Ведьмакам не снятся сны? Чушь. Геральту снились. Обжигающие - такие, что он просыпался с тупой болью во всем теле и железным стояком, упирающимся в бедро мирно сопящего рядом барда. Если бы он только знал. Обычные - где Лютик ярко улыбался ему и светил перед его лицом тонкими восхитительными пальцами и не сидел на одном месте ни секунды. Почему "обычные"? Потому что таков был и настоящий Лютик. С вечным шилом в заднице. И чертовски притягательными руками. Через несколько недель Геральт перестает так отвлекаться на запястья трубадура. Теперь появляется что-то более горячее, чуть ли не заставляющее его помешаться. Чертовы пальцы с чертовыми сухожилиями. Лютик старательно жестикулирует, пытаясь выяснить дорогу до ближайшего трактира у какого-то пьяницы. Так, зараза, старательно, что ведьмак может только наблюдать. И чувствовать, что ему пора свалить подальше, пока он не прижал Лютика к стенке прямо здесь. - Эй, пьянчуга, - Лютик трясет мужчину за плечо. Стоило бы дотерпеть до ночлежки. - Если жив - промычи что-нибудь, - слегка сжимает его плечо, перебирая пальцами рядом с шеей, будто пытаясь нащупать пульс. Стоило бы написать балладу его рукам. - Или может хотя бы свалишься на бок? - быстро машет другой рукой перед открытыми глазами, тупо взирающими прямо перед ними, но слишком пустыми. Но мужик наконец-то мычит, и Лютик кажется считает это маленькой, но все же победой. Такой довольный, сияющий. И взять комнату. - Хорошо, если ты собираешься блевануть, то промычи два раза, если нет, то ответь, где у вас здесь ближайший трактир, - осторожно убирает с пьяницы руки, проверяет ладонями свою одежду, скользит по ткани, откидывает полы куртки, легким выверенным движением взмахивая пальцами. И петь её каждый гребаный день. - Точно, может ты не знаешь? - бард тяжело вздыхает и поднимается. Показать то, насколько Геральта возбуждают его пальцы. Ему приходится отскочить, вцепиться в одежду Геральта, проходясь ногтями у самой ключицы, когда эта развалюха перед ними мычит два раза и падает на бок. Рассказать о том, насколько Геральта возбуждают его пальцы. Они заваливаются в комнату, чуть ли не сносят какое-то ведро и целуются с таким рвущим душу упоением, что Лютик даже не спрашивает - Какого черта, Геральт? Нельзя же рычать на хозяина, чтобы получить место для ночлега. Скажи спасибо, что нас не отправили спать в тюрьму или в амбар. Геральт бы сказал, если бы не был занят другим. Вот и сейчас, он опять смотрит, опять словно каменеет, прячась за кружкой пива, когда Лютик скидывает монеты в одну из сумок на поясе и, весело подмигнув, ускользает в сторону небольшой сцены, попутно проводя пальцами по поверхности стола. Так, что Геральт пропускает вдох и на секунду забывается. А потом начинается настоящий кошмар. Ведьмаку стоило убить то существо, которое придумало лютню. Во всяком случае, стоило надеяться, что так и было. Бард на пробу скользит пальцами по струнам. По трактиру разносится мягкая мелодия, и сердце, которое должно биться в четыре раза медленней, подводит, распространяя по телу отравляющий жгучий яд. Ведьмак знал об этом пылающем, всеобъемлющем чувстве, что слишком давно поселилось в его груди. Уж точно ему там не место, поэтому Геральт быстро опрокидывает в себя кружку и покидает трактир, собираясь заняться своей работой. Лютик дарит ему ослепительную улыбку и продолжает играть. Захватывающе скользя тонкими пальцами, сверкая идеальными вызывающими сухожилиями и узкими изящными запястьями. Достойное зрелище в его личном аду.

***

Они выбираются из этой чертовой деревни под самую ночь. Геральт раздраженно мысленно обещает себе, что никогда сюда больше не вернется, пусть хоть их всех бруксы пережрут. Одна вот хорошо справлялась, под шикарнейшим прикрытием его заказчика. Слышал же, что трели птиц здесь слишком заливистые. Черт бы их всех собрал и сварил. Ведьмак останавливается только через десяток миль, наконец-то успокаиваясь под тихим разговором барда и его руками, с опасением спускающимися с плеч к пояснице и обратно. Устаиваясь на ночлег, Геральт молчит. Как ни странно, то же делает и Лютик, словно понимая, что сейчас не лучшее время для лишних разговоров. Все-таки, иногда Юлиан был излишне проницательным. Почему-то это напоминает его первый раз. В тени деревьев, вглядываясь в мягкие движения рук, оставляя все мысли за пределами сознания. Сравнимо с медитацией. Геральт даже не замечает, как Лютик оказывается рядом с ним, садясь прямо перед ведьмаком, с заинтересованным вопросом во взгляде. - Знаю, что сейчас не время, но ты продолжаешь это делать, - прямо говорит он, следя за реакцией собеседника. - Что "это"? - раздраженно бросает Геральт, хотя уже понимает, что его поймали. Так себе у него прикрытие. - Это, - Юлиан поднимает правую руку, несколько раз изгибает пальцы так, что ведьмак видит каждое перемещение сухожилий под кожей. Его взгляд не отрывается ни на секунду, словно пытаясь запомнить каждую мелочь, - Ты же понимаешь, что я не против? - уточняет он, - И что ты можешь смотреть когда и сколько захочешь? Геральт решает промолчать. Лютик мягко улыбается, придвигается ближе, скользит пальцами по щеке, ласково спускается руками к шее и целует, утягивая в сторону костра на одно из одеял, расстеленных на земле.