Exodus

Улицы Мусутафу перестали быть прежними уже очень давно. Этот город был одним из первых, который разгромили террористы и почему-то не могут оставить в покое до сих пор. Пейзаж представляет из себя серое и грязное месиво на холсте, где длинные, неаккуратные мазки — это когда-то горящие жёлто-янтарными окошками многоэтажки, жителями которых теперь являются, разве что, костлявые во́роны; грязные пятна — воронки на метров пять глубиной с едва видимыми осколками бомб. Так себе художество, даже деревьев как таковых нет, ничего, кроме поганых крыс, всё тех же воро́н и мутной зеленоватой пакости, которая и на жидкость не похожа, и в руках не задерживается; как песок, только липкий, смердящий и до блевотины мерзкий; до конца так и не известно, что это, но единственное может сказать и несмышленый первогодка, который также, как и все обречён жить в этой мерзости. Какой-то урод с паршивой причудой внёс свой вклад — иначе в настоящее время и быть не может. Причуды перестали быть символом мощи героев, чем-то привычным и нужным. Сейчас это нечто, сравнимое с ядерной бомбой или миной с заложенным коробко́м отравы. Тишина здесь — явление частое, привычное, городок-то, считай, мёртвый, тревожить его нужды нет особой. Но иногда всё же случается, как сейчас — где-то неподалеку за полуобвалившимися высотками раскатами гуляют взрывы, слышится хруст бетона, глухой грохот, и, в довершение, поднявшийся клуб пыли. За ним, с небольшой задержкой в пару минут, ещё один, но уже более близкий и от того более громкий… Таких обычно идёт короткая неторопливая очередь по линии через весь город. Террористы, может, и обладают немалой убойной силой, но трусливы, как полёвки, всё время проводят «чистку», дабы убедиться, что кроме фронтовиков, им угрожать-то и некому. Проходит минут десять, может, пятнадцать, прежде чем трепыхания лопастей разукрашеного в маскировочные пятна вертолёта полностью стихают, оставив за собой новые груды обвалившихся бетонных плит, укоротившиеся ещё на треть постройки и фронт удушающей, но изрядно привычной всякому живущему здесь пыли. Чтоб тот ублюдок с дробовиком ещё неделю захлебывался собственным кашлем, пока вконец лёгкие не выплюнул бы… Мало ему двух сброшенных ракетниц, так ещё и захотелось огнестрелом потешиться — Рэмбо, блин. Под одним из рухнувших сверху кусков многоэтажки слышится возня, чьи-то голоса и отчётливо выделяющиеся на их фоне ругательства. В небольшой щели обрывисто вспыхивают красные искры, после слышится треск целого каскада, и плита с оглушающим грохотом раскалывается и рассыпается по всему периметру, открывая зияющую дыру, возле которой лежит открытый чугунный люк. Снизу доносится осторожное «Тихо?», и на поверхность по металлическим скобам выбирается светловолосый подросток в чёрном пятнистом камуфляже. Не жалея ругательств, он орёт и грузно вскарабкивается, вставая на один из разломаных бетонных кусков. Дыхание с шумом рвано циркулирует через поношенный респиратор, парню приходится тыльной стороной перчатки протереть очки, дабы хоть немного оглядеть местность. — Как там, Бакуго? — нетерпеливый парнишеский голос снова доносится из черноты бункера, изрядно напрягая блондина, и тот ответно рычит в респиратор. — Закройся, дерьмоволосый, спокойно всё! Он делает три неторопливых шага вперёд, откидывая подошвой массивных сапог мелкие камешки и щурит под маской алые глаза. Выуживает из кармана запылившийся дозиметр, протирает экран; тот слегка потрескивает, что уже привычно, но уровень радиации в предельной городу норме — около 30-35 бэр, не смертельно. — В общем, это пиздец, — Бакуго грубо стаскивает с лица респиратор и поднимает на колючую макушку очки. Во взгляде неугасающая сосредоточенность и оценивающая строгость, которая очерчивает ещё дымящиеся многоэтажки и поблескивающие скользкие лужицы зелёной пакости. Парень наморщил лоб и покривился, отворачиваясь и пренебрежительно сплёвывая. — Блять, ну что за нахер. Походу, этот уёбищный мир уже никогда не исправится. Сколько не вдалбливай — людям никогда не понять этого без наличия мозгов, — кто-то тихо кашляет в бункере, кто-то тяжело вздыхает. Киришима с грустью смотрит в отвратительного цвета небо, наполовину высунувшись из люка. Бакуго отставляет ногу назад и чуть поворачивает корпус, сведя брови к переносице и тяжело выдыхая, бросив с озлобленным рычанием взгляд куда-то вниз, в пустую, потерявшую всякое плодородие землю. — Нам ведь не место в этих поганых катакомбах! Мы им не ёбанные крысы, так какого, стало быть, хера должны гнить в этих блядских норах?!