Ошибки

Три дня в Ленинграде. Заботы — далёкий московский призрак. Алкоголь из Америки, Две кровати в просторном гостиничном номере, но только на одной из них смяты простыни. Музыка, прижатые друг к другу в танце тела, круглосуточно задёрнутые шторы. И Фрэд, принадлежащий только ему. Рядом — он, которого ты жаждал всем существом, вокруг — город, которому положительно наплевать на тебя и твои грехи. Но отчего-то всё по-другому, неправильно. Будто какие-то пути пространства и времени пересеклись, но ничего не встало на свои места, лишь наоборот: дорогое сердцу лицо стало источником тайны, Ленинградские улицы давят на тебя из-под земли и с небес. В первую же ночь рай превратился в нескончаемую череду тревоги и вопросов, на которые не может быть ответов. Фрэд не верил в это, но и не мог игнорировать, что его и Мэла посещают одни и те же сны… Оба чувствуют необъяснимый трепет, впервые пожимая друг другу руки. Один читает стихи, а по спине другого на цыпочках пробегают мурашки при звуке чужого голоса. Первый горячо доказывает, что вся императорская семья должна быть убита. Второй спокойно и уверенно оспаривает это. Первый меняет своё мнение. Один признается, будто чувствует что-то, чего никогда прежде не чувствовал, а другой целует его руки. Один в лихорадке ищет другого по всему Петербургу, а тот надеется, что ему не пришло в голову выходить из дома в такой мороз, и потом падает в обморок, едва за ним закрывается дверь квартиры. Один срывается с виселицы, а останавливается сердце второго… …Но, просыпаясь в холодном поту и прижимая испуганного Мэла к себе, Фрэд ясно чувствует, будто хотел это сделать на протяжении последних ста тридцати лет. *** До утра Фрэд сначала рассказывает всё, что помнит о восстании 1825 года из лекций по истории, после — слушает рассуждения Мэла, а затем они отправляются на Остров Декабристов, где стоит гранитный обелиск, на котором надпись: Заложен в память столетия казни декабристов: П. И. Пестеля, К. Ф. Рылеева, С. Муравьева-Апостола, М. Бестужева-Рюмина, П. Г. Каховского — Что было после? — спрашивает Мэлс. — Я не помню, — отвечает Фрэд. — Ничего после казни не помню. — В учебнике писали, ты был трусом и предателем, — говорит Мэлс, против своей воли чувствуя горькую фантомную обиду. — Должен был взять за всё ответственность, а в итоге не явился на площадь. — Это враньё, — уверяет Фрэд, терзаемый такой же чужой виной. — Я до смерти испугался, но не за себя, а за всех. — Сейчас ты бы так же поступил? — Не знаю, — Фрэд первый осознаёт, насколько безумен этот разговор и спешит отшутиться: — Мне бы не хотелось, чтобы наши ребята вздумали убить Хрущёва. Мэл усмехается и глубоко вздыхает, уткнувшись лбом в чужое плечо. — Помнится, Пушкин мои стихи ругал. А прожил бы я дольше — может быть, мой портрет бы рядом с его в кабинетах литературы висел. — Ты достаточно сделал. Фрэд запускает пальцы в волосы на его аккуратно причёсанной макушке и чувствует, что часть его собственной души, оставшаяся от того, другого его, сжимается, не веря, что он так близко. — Я по тебе тосковал там, в Сибири. Я не помню, но знаю. Он с трудом убирает руку в карман. *** Малая Нева холодна и неприветлива. Несётся мимо, и нет ей дела до того, что на душе у двоих, идущих по берегу. Один зажигает сигарету, второй отбирает её и нервно затягивается. Мэл хмурится и сжимает губы, всё думает и думает о чём-то. Бросив окурок на землю, он поднимает глаза на Фрэда и произносит: — Через столько лет революция всё-таки состоялась. И за это я погиб? За то, чтобы сегодня вспоминать те дни, когда мы прятались от патрулей, как лучшие в жизни? — Идеалы, которые никто не понимает, не стоят того, чтобы за них погибать. Но у каждого из нас есть то, что прежде всего начинается внутри и стоит того, чтобы жить. — ловя вопросительный взгляд Мэла, Фрэд с улыбкой добавляет: — La liberté. — Чего? — переспрашивает Мэл. Знакомство с английским языком Фрэд ему устроил, но французский — это удар под дых. — Свобода, милый мой, — смакуя каждое слово, протягивает Фрэд. Он достаёт новую сигарету и в этот раз не позволяет Мэлу забрать её. Тот возмущён, а Фрэд ведёт его вглубь аллеи с густыми деревьями, чтобы, оглянувшись по сторонам, взять чужую руку в свою. Пальцы холодные, будто в ту зиму двадцать шестого… — Всё ещё не верю тебе, что в Америке нет стиляг, — озвучивает мысли Мэл. — И ведь тогда мы были одиноки, во Франции настоящих революционеров не осталось… — Но мы-то были, — отрезает Фрэд. *** Двери лифта закрываются. Мэл прислоняется спиной к стенке, обессиленно закрывает глаза и громко вздыхает. Фрэд смотрит на него и думает, что было бы, если бы сейчас всё повторилось, как тогда? Он сбежал и спасся, а все его друзья попали под колёса машины истории. Что, если бы ему сообщили, что Мэл арестован или выслан?.. Голос его предательски дрожит, когда он говорит: — Тогда я вернулся в Москву и умер от одиночества. Рад, что сейчас такого не случилось. — Ну, должны же исправляться ошибки, — улыбается Мэл и тянется к чужому лицу. Фрэд закрывает глаза, ожидая поцелуй, но чувствует, как дыхание соскальзывает с его губ по щеке, и слышит шёпот у своего уха: — Как думаешь, в следующей жизни мы всё-таки сможем жить друг с другом так, как в этих двух — с нашими жёнами? Двери распахиваются и двое отскакивают друг от друга, как от огня, прежде, чем выйти. Вокруг никого, никто их не слышит, идущих по коридору, соприкасающихся плечами, но Фрэд громко говорит: — Я читал стихотворение Рылеева, злое-презлое. «К временщику». — Да, я помню! — отвечает Мэл. — Это про Аракчеева. Он был настоящим жлобом.