Неживое

Швед просидел у прачечной до самой ночи. Грелся, ни о чём не думая, подставляя летнему солнцу усталое лицо, а когда сгустились сумерки, долго и безучастно наблюдал, как на горизонте догорает огненно-рыжий закат. Двумя месяцами ранее Швед и предположить не мог, что задание СБУ кончится так дерьмово: что в конце концов он, опустошённый, измученный, полубезумный, будет бездействовать, пустив всё на самотёк. Игрушечный солдатик, запрограммированный на чёткое выполнение инструкций. Робот с выжженными микросхемами вместо души. Убийца и предатель — раб самообмана. Тем не менее с задачей Швед справился и теперь может отдохнуть. Наконец-то может сложить оружие и снять с себя прикипевшую к коже шкуру двойного агента. Теперь он свободен. Темнело медленно, будто нехотя. Швед молча провожал худший и, возможно, последний день своей жизни, любуясь уродливыми пейзажами заброшенной Припяти, которая после пережитого кошмара успела стать родной. Швед не знал, выберется ли Дегтярёв из Зоны. Швед не знал, сможет ли майор убедить своих командиров в том, что никакого оружия на самом деле тут и в помине не было. Швед ничего не знал — он только тихо надеялся, воспалёнными глазами следя за длинными перьями фиолетовых облаков, которые перемещались на запад. Надеялся, что высланные вертолёты разобьются, что Зоне не придёт конец и что он, Сергей Шведов, сталкер по кличке Швед, убийца и предатель, не станет главной причиной смерти кучи невинных людей. Снова. По крайней мере, подумал он, я сдохну тут вместе с ними. И поделом мне. Поделом. Цепи безразличия одним здравым смыслом не разбить, и Швед, ссутулившись, как сытый стервятник над полем битвы, продолжал вертеть «беретту» на пальце до тех пор, пока на удивительно ясном небе не вспыхнули звёзды. Швед поднял голову, залюбовался их таинственным далёким блеском и горько рассмеялся, вспоминая Хауса. Вспоминая тот промозглый день, когда ливень щедро поливал развалины заброшенных домов. Сталкеры ничком лежали в грязи, безропотно дожидаясь приказа Чака, жались друг к другу, как нахохлившиеся голуби, и тряслись от холода. Давно перевалило за полдень, но солнце, то появляясь в просвете туч, то исчезая за ними, нисколько не грело. Охота, как оно обычно и случается, затянулась надолго. — Замёрз? — спросил Хаус, шмыгая носом. Швед не ответил. Стучащие зубы говорили красноречивее. Он, щурясь на один глаз, смотрел вдаль, на простирающуюся внизу равнину, поросшую чахлыми пучками травы. Там, в ложбине между склонами двух холмов, едва заметно посверкивала голубоватая «электра», которую принёс последний выброс. «Интересно получается, — размышлял Швед. — Электричеству, сосредоточенному в аномалии, вроде как, по боку на проливной дождь и на воду в принципе. Потрескивает себе спокойно и не разряжается, чертовщина». Он поразмышлял над этим выводом ещё секунд пятнадцать и одёрнул себя: разлёгся тут, видишь ли, лауреат Нобелевской премии по физике. Тьфу! Твоё дело за мутантами смотреть, а не вопросы бесполезные задавать. За работу, сталкер. — Это ещё ничего, — Хаус отвлёкся от открывшейся скудной панорамы, вполоборота повернулся к Шведу. — У нас на Урале и похлеще бывает. — А ты с Урала? — одними губами произнёс Швед. — Ага, — кивнул Хаус. — Из Челябинска. Молчание, словно высокая стена, выросло из ниоткуда. Неозвученный встречный вопрос повис в воздухе, натянулся нитью надежды, но Швед продолжал молчать. Стена доползла до самого неба, упёрлась ребром в тучи. Не стоит Шведу болтать о себе. А врать Хаусу и придумывать небылицы стало отчего-то тошно. Швед не знал почему. Тошно, и всё тут. — Ну, может… — Хаус полез за пазуху. Ему не надо было заканчивать фразу, чтобы Швед правильно понял содержание ненавязчивого предложения. Говорят, порой такая штука устанавливается между давно знакомыми людьми. Ментальная связь или что-то вроде того. По мнению Шведа, чушь собачья — фикция, журнальная выдумка. Впрочем, для него и кровосос раньше был бестелесной страшилкой из проходного фантастического романа. А сейчас вон оно как. Швед отрывисто покачал головой. — Не буду. — Ну как хочешь, — пожал плечами Хаус и отхлебнул из фляжки. Не поморщился даже. Дождь перестал, плотная завеса исчезла, однако вокруг, впитываясь в потяжелевший комбинезон, всё ещё стоял запах сырости, мокрой грязи, гнили и озона. Среди этого многообразия откуда-то вдруг потянуло свежими полевыми цветами. Швед озадаченно принюхался, всматриваясь в гипнотическое мерцание «электры», и справедливо решил, что ему показалось. Проделки Зоны, ничего удивительного. Цветам тут неоткуда взяться. КПК коротко пискнул, и Хаус потянулся рукой в подсумок. Швед ведь даже имени-то его не знал: сталкер и сталкер, наёмник и наёмник, был человек — и нет больше человека. Какая разница? Зачем скорбеть и горевать, истязая себя бременем вины? Разве мало он людей — не важно, хороших ли, плохих ли — со счетов списал? Что, этого недостаточно, чтобы стать невосприимчивым к виду липкой крови на ладонях? В самом деле — какая уже разница? И всё равно что-то в груди, под самым сердцем, жалобно свербело, ныло и стенало, стоило только подумать о Хаусе и его фляжке из нержавейки. Фляжке, которую он держал на весу до тех пор, пока не опустошил. Вытряхнул в горло последнюю горькую каплю, облизнул верхнюю губу и понюхал пыльный рукав. — А чего ты в Зону вообще притащился? Сидел бы себе в тёплой сухой челябинской конторе и катался бы как сыр в масле. — У бухгалтеров как сыр в масле не получается, — ответил Хаус, закинув ногу на ногу, и до странности тоскливо уставился на Шведа. — За то время, что ты тут телепаешься, можно было целое состояние сколотить. — Не нужно мне состояние, Швед, — отмахнулся Хаус, потёр переносицу, посмаковал паузу и продолжил: — У меня, в сущности, ничего не осталось по ту сторону Периметра. — Он пошарил рукой по груди, вспомнил, что осушил флягу, и положил ладонь на колено. — В общем, неприкаянная душа я. Метался, метался, тут и осел. — И что же тут нажил, если там ничего не оставил? Хаус задумчиво посмотрел на него и без тени улыбки произнёс: — Тут у меня Зона, водка… и ты. Звёзды, рассыпанные по небосводу, смотрели сверху на одинокого сталкера у прачечной. Переливались и сияли, как редкие всполохи «электры», которую выбросом занесло в ложбину между двух серых холмов. Зажигались одна за другой, как огоньки на чёрной карте, но брошенную, проржавевшую Припять осветить не могли. Швед рассмеялся. Отбросил пистолет в сторону и, схватившись за голову, смеялся до тех пор, пока из глаз не потекли слёзы. Кое-как успокоившись, он некоторое время сидел с закрытыми глазами и восстанавливал сбитое дыхание. На раз — глубокий вдох, на два — мучительно длинный выдох. И заново: вдох-выдох, вдох-выдох, пока не высохли веки и не прояснился ум. А когда это произошло, Швед испуганно огляделся, осматривая местность, вслушиваясь в стрекотание сверчков и шорох листвы. Никаких тревожных знаков он не обнаружил, но оставаться у прачечной больше не хотелось. Хотелось бежать со всех ног, саботируя осторожность, интуитивно огибать аномалии, на ходу отстреливаться от полчищ тушканчиков и молиться, чтобы на пути не попался кто покрупнее. Хотелось выбраться. Швед не отдавал себе отчёта в том, что был абсолютно беззащитен перед любой опасностью. Что сидел в потёмках, ничего не соображая: не слышал, не видел и никак не мог прийти в себя. Лёгкая добыча как на ладони у всех голодных мутантов, диких сталкеров и… кого-то ещё. Швед сплюнул. Нет, никого больше не было, и всё же он чувствовал: что-то не так. Что-то изменилось, словно под угрозой полного уничтожения Зона сдвинулась с места, чтобы защитить себя и своих искалеченных детей. Не кардинально, только слегка, как сбивается дыхание после долгого поцелуя. Медленно, как обрывается жизнь истекающего кровью. Неизбежно, как сама смерть. Интересно, что выброс сделал с Хаусом? Как долго он умирал? Во что превратился? И когда продирающее до костей ощущение присутствия пронзило Шведу грудь, он уже соскочил с места, схватившись за «Винторез». Приобретённый сталкерский инстинкт давал о себе знать. Ощущение было похоже на страх — только уходило в подсознание куда глубже, цепляясь за остатки низменного, первобытного, и Швед, словно ребёнок, оказавшийся в огромном тёмном шкафу, вертел головой в поисках безопасного выхода. Но выхода не было, а там, за проржавевшим гаражом, прятался кто-то бесшумный, незримый. Швед хотел было окликнуть его, но вовремя остановился: не стоит ему этого делать. И не стоит приближаться. Стоит делать ноги, да побыстрее. Мутант бы давно напал. Человек бы давно выдал себя тихим дыханием, хрустом веток под ногами или хотя бы узнаваемым силуэтом. А это нечто… оно просто стояло за углом гаража и наблюдало из-за колючих веток облетевшего кустарника. Вполне возможно, что оно было там с самого начала. Невиданная аномалия? Новый удивительный финт госпожи Зоны? Неизвестный вид радиоактивных порождений? Вряд ли. Нервы? Игра воображения? Не похоже. Может, Швед просто начал потихоньку сходить с ума? Что ж, не исключено. Однако он почему-то знал, что ему не привиделось, что всё это происходит на самом деле и что нечто, затаившееся во тьме, ему знакомо. Крепче сжимая в руках «Винторез», Швед ступил назад. У него тут же родился спешный план: вернуться на базу Кабана, забрать оставшиеся там вещи и сматываться из Припяти навсегда. Бежать отсюда на всех парах, без оглядки, спасая свою шкуру. Скорее на свободу, скорее домой. Плевать на Зону и её порядки. Плевать на военных и их патрули. Плевать на наёмников, монолитовцев и диких. Плевать, плевать, плевать. Лучше погибнуть от шальной пули или пасть жертвой «карусели», которая запросто разрывает плоть на окровавленные ошмётки. Всяко лучше, чем сдохнуть тут, на входе в прачечную, забытым и озверевшим. Швед лихорадочно думал о побеге, представляя, как сладко будет жить на Большой Земле: снова научится общаться с людьми, перестанет вздрагивать от каждого шороха, разучится убивать. Он забудет и Бокса, и Пегаса, и Чака, и Кекса, который не издал ни звука, когда Швед сломал ему шею. И тех ребят из «Монолита», и Полковника, и Ахмета. И Хауса, конечно, тоже забудет — как страшный сон. Швед ведь уже не помнит цвет его глаз, (карие карие карие) тут нечего и забывать. Между ними ничего, кроме оглушительного выстрела из «беретты», мокрого пятна крови и предсмертной агонии, не было. Ничего. Пересохли и зачесались веки. Судорожно кусая губы, Швед думал. Думал до пульсирующей боли в висках, одурело радовался, но ясно понимал, что запутался и заврался. Что все те сталкеры придут за ним в ночных кошмарах, что с Хаусом они стали по-настоящему близки и что теперь его переживания не имеют никакого значения, поскольку и Пегас, и Кекс, и Хаус мертвы. Выберись Швед из Зоны, поволочит ужас за собой и за её пределы. И в тот момент, когда Швед приготовился рвать когти, когда его стопы уже повернулись к безопасной тропинке (туда, к обломку вентиляционной трубы, быстрее, быстрее) и он поднял ногу, чтобы сделать шаг, кусты за гаражом оглушительно затрещали. Швед остановился, прирос к земле, не в силах пошевелиться. В нос ударил запах гнилых цветов — так пахнет сопрелый полевой букет, которому нет места в Зоне. Цветов тут больше нет. Швед уничтожил последний. К прачечной вышел Хаус. Скорее выплыл, не касаясь земли, весь какой-то обесцвеченный, серо-чёрный, монохромный, но это точно был он — мёртвый Хаус, оставленный Шведом на диспетчерской вышке. В общем, неприкаянная душа я. Немеющими руками Швед прижимал винтовку к себе, создавая иллюзию защищённости, уповая на неё, как утопающий — на соломинку. — Здравствуй, Швед, — оно, неживое, приближалось. — Погодка ничего сегодня, да? Ты глянь, какие звёзды! Шведа трясло. Он чувствовал, как по шее дорожками стекает пот, как скручивает наполнившийся льдом желудок, как кружится голова. Он слышал частое биение своего сердца, отдающее в уши. Он видел привычного Хауса в паре метров от себя: слегка расплывчатого, однако живого — целого и невредимого. — Неразговорчивый ты, — заметило оно, в точности копируя обиженную интонацию Хауса. — Может, выпьешь? — Не приближайся, — проскулил Швед, не заботясь о том, как звучит его голос. — Да что с тобой, в самом деле? — удивилось оно, выходя на асфальт. В боку, куда Хаусу угодила пуля, зияла чёрная дыра. — Не узнаёшь друга, которого подстрелил и под выбросом бросил? Хауса не узнаёшь? Швед спиной двигался к стене здания до тех пор, пока не упёрся в кирпичную кладку. Оно отрезало все пути отступления и надвигалось. Тусклое, неестественное, слепившее себе форму Хауса и пахнущее гнилыми цветами. По мере приближения к Шведу оно теряло ясные очертания, становилось всё менее осязаемым, всё более эфемерным. Наконец Хаус стал полупрозрачным — только пулевое ранение чернело чуть выше левого бедра. — Хочешь посмотреть, что произошло? Показать тебе, Швед? — говорило оно, и Швед не справлялся с дрожью, охватившей его тело целиком. — Хочешь узнать, как умирают от выброса? Хочешь? Так смотри! На какое-то время Швед совсем перестал дышать и, как бы ни старался, не смог оторвать глаз или отвернуться от гротескно расслаивающегося лица. Оно покрывалось странными пятнами, лопающимися пузырями обожжённой кожи, которая слезала и опадала кусками, словно лоскуты серой ткани. Отвратительно, Господи, его сейчас вывернет наизнанку. Швед должен избавиться от этого. — Они в муках погибают от лучевых ожогов, — голос Хауса теперь звучал прямо в голове Шведа, как навязчивая мысль. — Обугливаются даже кости, начинается внутреннее гниение. Они умирают за несколько минут, а потом моментально разлагаются, превращаясь в кучу тряпья. Без лиц, имени и воспоминаний. Швед упорно продолжал искать лазейку. Оно не может управлять им полностью. Швед всё ещё дышит и не пытается прострелить себе колено — а это значит, что он вполне способен уйти от из-под контроля. Вырваться из цепких когтей. Сбежать. Куда? Не помнит. Надо только… — Вот что мне пришлось пережить из-за тебя, Швед, — оно замерло, опустевшими глазницами уставившись на сталкера. Швед сглотнул, изо всех сил сопротивляясь подступающему чувству безысходности. — Но если другие просто растворялись и навсегда исчезали, то меня Зона пощадила. Понимаешь? Швед помотал головой. Он ничего не понимал. Он всего лишь хотел… Что? И без того нестройные мысли растерялись в огромном вакууме, в который превратилось его самостоятельное сознание. Слова. Отдельные слова, плавающие на поверхности мышления, и никакой связи. Швед забыл, что собирался предпринять минуту назад. Швед опустил «Винторез». Подержал на весу ещё немного и выронил. Винтовка беззвучно рухнула наземь. Одеревеневшие, уже неживые ноги Шведа поднялись и опустились сами собой. Швед переступил через оружие и к тому времени очистился от всего, в чём был уверен ранее. Подаваясь навстречу чудовищному наваждению, он знал только три фундаментальные вещи. Они в Зоне. Его зовут Швед. И он это заслужил. (посмотри что ты наделал) (пришло время платить) Хаус протянул Шведу руку, словно приглашая на последний танец. Лицо его снова приняло нормальный вид. Стало таким, каким было с самого начала. Хаус улыбался — как тогда, после стычки с химерой. Хорошо. Шведу нравилось. Он взял его руку в свою и закрыл глаза.