аркадия

но боль меня вела своим путём тернистым, чтоб выжечь грязь стыдом, чтоб сердце стало чистым. © антониу нобре У его личного бога в голове хаос и анархия, рождаются и гибнут циклопические лабиринты из миров и судеб; у его личного бога искаженное в мерзкой гримасе лицо Мефистофеля и чашечка чая на завтрак; у его личного бога шелковые простыни и мрак вечности в горящих глазах; у его личного бога сто верных жрецов за плечами и один лживый Иуда. Он протягивает руки, переставляет фигуры на шахматной доске, путается в мыслях, пытаясь собрать из них, как из разноцветных кубиков, домик, но продолжает наблюдать за чужими движениями пальцев, как будто лапки непостижимого насекомого дёргают за струны судьбы. Дазаю очень интересно, что сделает это существо в следующий момент, в другой ситуации, как будет выкручиваться, меняя план. Это похоже на наблюдение за очень опасной акулой в её среде обитания: убить не сможет, но ногу откусит с радостью. Поэтому он лавирует среди подводных камней, сквозь ловушки и страшные зубы, по как будто специально оставленным тайным норам и скрытым ходам. Бог улыбается из-за прутьев решетки и жмёт плечами. Подходи, смертный, — пользуйся, пока я добрый. Дазая иногда колотит из-за тихо закрадывающейся в голову мысли о том, что за него уже все давным давно рассчитали, пересмотрели и пришли к удовлетворению исходом игры, а теперь просто над ним издеваются. Утонет или не утонет? Он гонит эту мысль, закапывает ее под деревом, закрывает на сто замков и засовов, расщепляет в кислоте, везёт в самый темный лес и оставляет гнить там на ближайшую вечность. Бог говорит, что он изначально поставил себя в проигрышную позицию, что у него есть слабости и предрассудки на которые достаточно умный мастер может надавить, и тогда все закончится — белый король будет убран с доски за ненадобностью. Зачем игре слабое звено, неправда ли? Бог говорит, что будь Дазай чуть умнее, чем всем кажется, Ода был бы жив, и вообще много кто был бы жив. Ну, или все бы умерли. Здесь как повезет. Достоевский мнит себя вторым пришествием, мессией, посланным очистить их грешные души, создать новый мир, который будет полон света и забвения. Бог хочет воплотить мечту всех утопистов — создать Аркадию, Шангри-ла или хотя бы Занаду. Он спит и видит цветные сны. Но Дазай думает, что это существо страшнее чем бог, ибо бог развоплощен, а Достоевский вполне реален — значит способен на все. Он оплетает паутиной из сладких речей бдительность Дадзая и впивается клыками забвения в его шею, наполняя кровь ядом. Он гладит каштановые волосы своими тоненькими пальцами-палочками, успокаивая и убаюкивая, как добрый родитель своего испуганного кошмаром ребёнка. Бог грустно улыбается и целует его в лоб на ночь, как целуют мертвецов, но Дазай больше никогда не чувствует себя более живым, чем в тот момент.