Здесь приятно поют птицы

      Собственное имя вьётся за ним чернейшим проклятием, которое не вылечить ни зельями, ни заклинаниями. Он смотрит на него сквозь призму столетнего виски, но так и не находит ответа, выхода, способа избавления. Тяжесть имени давит ему на плечи, грудную клетку и мозг так, что снадобья от головной боли не находят своего адресата.       С письмами от друзей то же самое. Почтовые совы кружат над его домом на отшибе жизни, бесполезно стучат клювами в стёкла, но, в итоге, так и улетают ни с чем. Писем под дверью столько, что ту уже не открыть без усилий. Сколько галлеонов он должен им?       Платить нечем. Всё своё состояние он пропил, кроме, пожалуй, кругленького, но не достаточно, счёта в Гринготтс, сбережённого от памяти и глаз так, на всякий случай. На тот случай, если он решит всё обернуть вспять.       Спать не хотелось. Без сна прожить долго нереально. Не для него. Но он держится фантомные четверо суток и пялится внимательно на своё отражение в старинном — из дома Блэков — зеркале в резной оправе и ловит такие галлюцинации, которых не добиться ни одним знакомым миру грибом, ни одним варевом. В нём сокрыто всё.       — Я вижу, как что-то мучает тебя, Гарри, — приглушённо говорит Луна, ставя чайник с травяным настоем на кофейный столик у кресла, в котором притаился молодой мужчина.       Она бывает здесь нечасто. В основном, только тогда, когда удаётся обойти его защитные заклинания, брошенные машинально, невпопад. Приносит травы, варит диковинные супы, проветривает комнаты. Однажды предприняла попытку левитировать его в душ, но, едва раздев, ретировалась. Не смутилась, нет. Скорее ужаснулась количеству полученных на войне шрамов.       Позже всё повторилось. Более сдержанно, чувственно. Он был не против.       — Это тыквенный пирог, — продолжает она, выставляя вокруг чайника с чудаковатой расцветкой такие же чудаковатые тарелки с едой. — Я не так хороша в кулинарии, как Гермиона или Джинни, но это съедобно. Поешь, Гарри. Ты совсем исхудал.       Голос Луны звенит невинно и участливо, но от воспоминаний, пришедших неосторожно из чужого сознания, становится невыносимо тоскливо и тягостно.       Гермиона и Джинни.       Так уж получилось, что у Гарри Поттера водились отношения с обеими девушками, но обе, одна за другой, не выдержали депрессивный поток его славы, обратную сторону этой монеты, и сбежали. Трусливо и молча.       Поттер мог поклясться своим шрамом, что под дверью валялись их письма. С извинениями или мольбами — неважно. Уже неважно.       — На улице так свежо. Гарри, мы обязаны прогуляться. Здесь так приятно поют птицы. Я никогда не слышала этих птиц. Гарри!       Полумна вдруг вздрагивает, когда его пальцы касаются её бледного запястья, и замирает, едва изумрудные глаза встречаются с её глазами в пыльном отражении старинного зеркала.       — Останься, — хрипло от долгого молчания. — Останься здесь. Ты сможешь слушать их каждое утро. Только останься.       Луна улыбается каждое утро, ведь здесь так приятно поют птицы.