Невеста палача

Заметная мрачная фигура, тяжело ступая, отворила дверь трактира и тяжело воодрузилась на шаткий стул. Всем своим мрачным видом вошедший внушал страх не только собравшимся, но и самой веселой и беззаботной атмосфере заведения. С полминуты хмельные взгляды завсегдатаев-пьянчуг были обращены на пресловутого палача города: никто не терпел ни его работу, ни его самого. Казалось, народного мстителя стыдился и презирал весь окружающий мир, который не переносил незримый, терпкий запах смерти, что непроглядно-темным облаком преследовал карателя по пятам. Вот и собравшимся в этой таверне до мурашек неуютно от одного его присутствия в трактире, не говоря уже о металлическом запахе крови, который, по простому самовнушению клиентов, да и всего города, впитался даже в повседневную одежду палача. Каратель был высок, худ, в черном плаще с капюшоном, закрывающим почти всю голову и этим уносящим его таинственный лик в темноту. Словно его лица вообще не существовало, как будто мужчина был безликим народным мстителем на грани реальности, эфемерной фигурой, несущей лишь страдания в их родной, кажущейся безгрешной лишь на вид, земле. И те самые насильственные грешники, которых карал сам палач, существовали лишь пока сам народный каратель несет свою поступь по этому городу. Как будто молодой парень был самой причиной каждого греха в этой богом забытой дыре. И, следуя привычно установленному сценарию, безжалостно идущему по кругу, его появление на публике сопровождалось либо многозначительным молчанием, либо новыми сплетнями: о людях такой профессии не принято говорить вообще, тем более в приличном обществе, но любопытство простого обывательского народа в жадной жажде новых сплетен было сильнее всех страхов и отвращения. И лишь одному человеку в этом заведении было наплевать на род занятий вошедшего: трактирщик не придерживался банальных взглядов общества; они были ему чужды, ведь после столь долгих лет работы с разношерстными посетителями, он имел в себе силы отринуть то, что было просто принято и задуматься. К тому же, палач был чуть ли не единственным из всего этого сборища худосочных пьянчуг, кто исправно платил за каждую выпивку сразу же, никогда не беря в долг. И этого факта самому трактирщику хватало ровно для адекватного отношения к инквизитору. На чистое удивление самого владельца, каратель иногда был сговорчив, а порой, захмелевший, даже весел, с теми немногими, кто желал с ним общаться. И не понадобилось много времени для того, чтобы между карателем и главой трактира выстроилось, чуть ли не единственное, нормальное общение для одинокого, — кажущегося на первый взгляд, — палача в этом городе. Но сегодня мститель был довольно странен — вернее больше, чем обычно: грузно ссутулившись, заказывая выпивку, он прохрипел так, что по коже трактирщика, который повидал практически все в этом мире, забегали нежелательные мурашки. Было в голосе инквизитора что-то такое, металлически-грубое, шипящее, что трактирщик слышал от него впервые. Владелец по профессии знал: такая интонация от человека его профессии не сулит ничего хорошего; к тому же палач даже ни разу не поднял головы и не кивнул, заходя как обычно. Все это было настолько угнетающе, что в разум ненароком прокрадывалась ассоциация карателя с некой гневно затаившейся змеей, готовой в любой момент нанести смертельный удар. Но лишь после того, как мужчина произнес свой заказ, он сразу примолк, как будто отрезав фразу и, неожиданно подняв голову, посмотрел своими пронзительными синющими глазами на самого затаившегося трактирщика. И лишь тогда глава заведения понял: это был не осязаемый атмосферой гнев палача, что он себе столь нагло выдумал, не невидимая агрессия, что вновь и вновь бьет по вискам, просто находясь рядом с человеком ее источавшим, и даже не пробившееся больное состояние, казалось бы, человека такого призвания. Это была безграничная печаль, что острыми клыками вгрызлась в саму сущность инквизитора, начав неотрывно следовать за ним по пятам. Только вот, с какого момента..? Палач мог бы и дальше не поднимать головы, просто сделав заказ, должен был. Ведь так он хотел… но этот полный тоски взгляд, которым он одарил главу заведения, был не по чистой случайности. Трактирщик не глуп, а людям его профессии необходимо проявлять проницательность в нужные моменты, поэтому и осознавал, что мрачный народный мститель, как минимум, хочет что-то поведать. Нет, скорее жаждет, чтобы его выслушали больше всего на свете в данный момент. Глава заведения немного помедлил. И лишь спустя некоторое время в наблюдении за темной знакомой фигурой, он все-таки решился осторожно спросить: — Приятель, — начал он мягко, а палач неожиданно вздрогнул, не отрывая взгляд от деревянной кружки — я не привык здесь тебя таким видеть. Скажи, что стряслось? — а затем тихо и приглушенно добавил: — Клянусь, ведь тебя лишь дьявол мог обидеть. Инквизитор не издал ни звука, просто сверлил взглядом деревянную стойку, опустив стеклянные глаза. Две минуты гнетущей тишины, пока трактирщик застыл в ожидании, были тяжкими, сказать мягко. И вот, наконец, неожиданный голос народного мстителя прозвучал как гром среди ясного неба: — Ты же знаешь, я верил в правосудие. Считал, что каждое действо в нашем мире происходит неспроста; что все счастливы и несчастны ровно настолько, насколько заслужили. Ни больше, ни меньше, — палач смолк неожиданно, сжав до побеления костяшек пальцев только что поданную кружку хмельного, а глава заведения затаил дыхание. Грубый голос инквизитора был смертелен в этот раз: — Но теперь мне в правосудии нет места. Умерла моя любимая. Трактирщик знал, что у инквизитора есть суженая: в разговорах палача как-то проскальзывала особая нежность к некой девушке. Однажды, захмелевший, каратель упоминал, что именно она и заставляет его идти развеяться в места наподобие этого, чтобы не впадать в вечную тоску и попытаться стать хоть какой-то частью общества нашего маленького городка. Но сама никогда не ходила. Просто терпеливо ждала его в их доме. Молча радуясь, что ее любимый общается хоть с кем-то. А нужно ли было ему это общение вдали от нее, скучающей дома? Она думала, что да. Но она грубо ошибалась. Как и во многом. Было жаль, действительно жаль. Трактирщик слышал об этой девушке лишь вскользь, в моменты особых откровений инквизитора, но совершенно ясно понимал, что в сердце у палача она занимала немалое место. Глава заведения застыл в немом ожидании, ведь сейчас был именно один из тех редких моментов в его жизни, когда слов действительно не находилось. А инквизитор, тем временем, продолжал свой отчаянно тихий, сжимающий обычно преисполненное скупости сердце трактирщика, монолог: — Я любил ее, любил больше всех на свете... Искусство истязаний и умерщвления ставит строгое клеймо при рождении, и, всю жизнь, палач обязан знать свое место и работу. С самого начала его бытие было определено, вся дальнейшая жизнь как по сценарию — даже дочка, которая родилась у их соседа-палача, была сразу же обещана ему в жены. Ведь для нее у этого мира также не было ничего хорошего. Две безгрешные, чистые души, которые родились не в то время, не в том месте, но нашли утешение лишь в сладострастных объятиях друг-друга. Едины. Против всего мира. Везде. Всегда. У них не существовало ничего, кроме друг-друга. Всю жизнь она видела перед собой только его синие глаза, а он ее карие. И им совершенно достаточно было видеть только их. Действительно были не важны все косые взгляды, наличие общения только между собой, на его ужасную по всем стандартам морали работу — просто два человека, полюбившие друг-друга в этом жестоком мире, как и было предписано по столь горько предрешенной им двоим судьбе, которая теряла свою привычную пустоту, пока они были вместе. — С самого детства мы были вместе, — последнее слово мужчина произнес слишком тихо. В их нечастые, мимолетные встречи с подругой, палач находил такие моменты спасением; девчушка была единственной, кто звал его по имени. Не палач, не инквизитор, не каратель, не убийца. Просто человеческое имя. Как будто он был обычным… Играя, фантазируя, они жили в другом мире. Это спасало. Сад за его домом, где росли густые яблоневые деревья, был для них отдельной вселенной. По часам два ребенка сидели на траве и просто предавались мечтами, как совершенно обычные дети. Сначала мысли были об нескончаемом веселье на протяжении интереснейших путешествий где-нибудь далеко отсюда. Позже, когда в более позднем возрасте пришло осознание их незавидного рока, дети часами вели разговоры об обещаниях, клятвах о жизни вместе, даже счастливой свадьбе и, наконец, о тихой и незатейливой любви. Детской, наивной и от этого более прекрасной. Все мечты палача и его невесты были направлены только на друг-друга. — Я помню все, — произнес еле слышно инквизитор, закрыв глаза. Она росла на его глазах, а он на ее, но взросление подруги, палача почему-то все равно настигло слишком неожиданно. Их первый поцелуй произошел под яблоней, в день, когда неопытному мальчишке, знающему только одно счастье, исполнилось тринадцать лет. Девчушка решила сделать именно такой подарок для раннего возлюбленного: неопытный поцелуй нежных, детских губ. После ей показалось, что любимому не понравилось, ведь он, насупившись, просто потупил взгляд. В ту ночь любимый не смог уснуть от волнения, а в сердцах обоих продолжала цвести прекраснейшая любовь. — Когда они пришли... — палач сердито нахмурил лоб, а затем резко поджал губы и развел брови в бескрайней безнадеге, — моя невеста не удивилась. Душевнейшие кадры их жизни, в забытье его лихорадочной головы, резко сменились грохотом отпертой двери дома и едва слышными всхлипами при каждом ударе тяжелой плети. Его плети. Его ватные руки жестоко даровали привычные, полные агонии удары, оставляя алые борозды на теле горячо любимой невесты. Столь любимой. Такой… родной. В капюшоне было душно так, что хотелось залезть пальцами себе в глазницы и резко, не медля ни секунды, сорвать мокрый скальп живьем, не пропуская ни единого ликования от освобождения очередного сантиметра кожи. Все вокруг было красным, как его умирающие и ее еще живые глаза, которые даже на ее последнем издыхании казались живее, чем у него когда-либо были. Как и эти привычные знаки, что он с такой болью для них обоих оставлял только на ее теле. Палач сжимал плеть в своем кулаке настолько сильно, что мышцы фаланг его пальцев трещали и натягивались, разрываясь внутри, незвучно, бесчувственно и незаметно для него самого. Грохот трепещущего, в этот раз не от любви, сердца в ушах заставлял сжимать челюсть до такой степени, что скрипели зубы. Он неосознанно откусил себе кончик языка, и рот до краев наполнился алой металлической кровью, которой инквизитор жаждал задохнуться. Все вокруг было красным. Как и эти приевшиеся ему полосы, на которые он смотрел невидящими глазами. Но в этот раз не на безликом незнакомце… а на его единственной любимой. На том самом прекраснейшем на свете теле, которое он ласкал каждую ночь со столь нежным трепетом. Инквизитор выдохнул, до боли измученно, и сипло прохрипел: — Она скрывала свои жуткие мученья именно от меня... Не кричала истошно, как все остальные, когда он наносил удары, просто стоично молчала. Было ли это вообще возможно?Даже в сильнейшей агонии, девушка не могла и не хотела делать своему любимому еще больнее, хотя ему было уже все равно. Каждый удар на ее теле, каждый всполох огня, ласкающий ее тело в безжалостном умерщвлении, синхронно отпечатывался на ЕГО душе. В этой обволакивающей красноте он не жил больше. В сумраке разума, мозг просто не хотел думать и осознавать. Это безжалостное пламя, охватившее самого дорогого человека в его жизни… было неумолимо. Пламя, которое посеял он. Слово «ведьма» вызывало в людях злобу и жестокость. Нет, конечно, она не была названной ими ведьмой, а даже если и была — инквизитор бы пошел против всего мира не задумываясь и умер бы вместе с ней. Счастливым. Но этого не случилось, ведь когда невесту отбирали у него, она умоляла об одном: не противиться, ибо убьют их обоих. И палач, неожиданно для себя самого, в забытье от одного предложения, пообещал. Ведь в тот момент, истошно вопя сквозь слезы страха не за себя, она его умоляла... Неужели его суженая действительно думала, что после ее смерти для палача в этом мире останется хоть что-то стоящее жизни?.. Инквизитор прикрыл уже безразличные ко всему глаза: — Вокруг кричала толпа: им хотелось развлечения. Теперь он ясно осознал все, что со слепой наивностью было скрыто ранее. Никогда он не делал ничего святого, чего ему с пеной у рта доказывал его, одержимый столь ужасным ремеслом, отец. Не было тут места ни правосудию, ни даже избавлению. Простая, смердящая кровью сырая смерть, что он даровал людям всю жизнь. А казнь его единственной и бесконечная пустота внутри стала тому унизительным, насмешливым доказательством. На костре она сгорала, и душа ее, — та самая душа, которая чище каждого в этом затхлом городе, — летела в зияющую пропасть небытия. Инквизитор резко взмыл со стула — ножки табурета заскрипели по полу беззаботной таверны, как сухое изречение еле движущихся губ, предназначенное лишь для одного человека, пронзило эту какофонию звуков: — Жизнь игра со смертью, друг: где святость там и грех, — мертвым невидящим взглядом отчаянно живого лица, народный мститель просверлил немого трактирщика. — И бил ее я плетью, хотя считал ее я лучше всех. И тогда палач, исправно кинув пару монет на стойку небрежным движением запястья, просто развернулся и убрел прочь, пошатываясь, словно призрак, уходящий во мрак последнего пути. Неотрывно сверлив его удаляющийся силуэт взглядом, — так редко, — печальными глазами, трактирщик с горечью осознал: он видел давнего знакомого в последний раз. В этом месте, куда невеста самого палача науськивала посещать своего любимого. Так и случилось. Наутро, по кажущемуся столь праведному городу на первый взгляд, прошелся слух об неудачливом народном мстителе, скоропостижно повесившимся на высокой яблоне во дворе своего дома. И ни единая душа поселения не нахмурилась, услышав эту горькую новость. Кроме самого трактирщика, который похоронил этих двоих под той самой яблонью, невзирая на строгие запреты и неизбежные последствия. Дабы эти всклокоченные судьбой рьяные влюбленные продолжали свой путь вместе против всего мира, уже в другом месте…