your

Лю Цингэ очень грубый. Но дотрагиваясь до Шэнь Цинцю, он старается быть настолько нежным и осторожным, будто касается чего-то хрупкого. Бумажного. И невыносимо прекрасного. Цинцю выглядит холодным и неприступным. И каждый раз наблюдает с лёгкой снисходительностью. Такой взгляд раздражает, выбешивает, выводит из себя. Но Лю Цингэ сжимает зубы, молчит, кусает язык и упрямо не смотрит в чужие глаза, пока медленно раздевает Шэнь Цинцю. Дрожь в руках едва заметная, и Цингэ молится, чтобы лорд пика Цинцзин не обратил на нее внимания. Ведь если он увидит и сделает ещё одно ироничное замечание, то Лю Цингэ не выдержит. С Шэнь Цинцю нельзя быть грубым. Он как редкий цветок, требующий просто титанических усилий для ухода, но при этом имеющий острейшие шипы, что впитывают чужую кровь. Будто ему не вода нужна вовсе, чтобы цвести. — Шиди Лю? Чужой голос, наполненный иронией и теплотой одновременно, проникает глубоко в мозг, вонзается, словно острое лезвие. Наконец-то лорд пика Бай Чжань набирается смелости, чтобы посмотреть партнеру в глаза. И тонет в чистых изумрудных водах чужих озер. Не рискует вырваться на поверхность и сделать судорожный вздох, чтобы не потревожить водную гладь. Лю Цингэ импульсивный, но до чужой кожи он дотрагивается едва весомо, кляня себя каждый раз, когда нажимает слишком сильно. Лорд полностью контролирует каждую мышцу своего тела, не позволяя себе ни одного лишнего движения. Шэнь Цинцю довольно закрывает глаза и тихо стонет сквозь плотно закрытые губы, и на мгновение Лю Цингэ прижимается лбом к его животу и молится. Молится, чтобы эта пытка никогда не заканчивалась. Он выцеловывает узоры на коже лорда, ревностно контролируя самого себя, чтобы появляющиеся следы были едва заметны на коже партнера. Хотелось оставить как можно больше своих меток, чтобы каждый миллиметр тела буквально кричал о том, что на этой территории уже есть хозяин. Он. Но это так грязно: хотеть в одиночку обладать таким сокровищем. Поэтому Лю Цингэ аккуратен и напряжен, отслеживая все, что делает с чужим телом, и сдерживая себя от лишней вольности. Шэнь Цинцю плавится в его объятиях, и Лю Цингэ позволяет себе слабость: почувствовать себя творцом, что создаёт новый шедевр. Проводя языком по крайней плоти, он почти что рычит. Лорду хочется взять сразу в рот, на всю длину, глубоко, быстро, едва царапая зубами, принося боль и наслаждение. Лю Цингэ нетерпеливый. Но глядя в глаза, что были подернуты сладостной пеленой, он входит в чужое расслабленное тело медленно, на всю длину, ощущая истому от глубины ощущений и желая заплакать от столь запретного плода. Закричать во всю мощь своих лёгких. Каждый толчок бедрами требует нечеловеческих усилий. Выдержки, которой Лю Цингэ никогда не мог похвастаться, как и терпения. А еще намного сложнее было сдерживать собственный скулеж наслаждения. Казалось, что рот изнутри должен был превратиться в кровавое месиво. Шэнь Цинцю касается его плеч, обнимает за шею, ласково гладит по спине, вычерчивая позвонки, и Лю Цингэ растворяется в этой нежности, жадно впитывая в себя каждое чужое движение. Буквально дыша этим человеком. Живя. Лю Цингэ грубый, импульсивный и нетерпеливый. Но ради Шэнь Цинцю он станет любым. Твоим.