вы устали; вас мучают раны

На вторую неделю, не выдержав, Александр Христофорович нажрался безобразно, что говорится, до поросячьего визга. Вернувшийся со службы как всегда изрядно затемно Яков Петрович самого процесса возлияний не застал, но нашёл его лежащим поперек кровати, полуодетым и дурно пахнущим. Будить не видел смысла. По обоюдному согласию, не требующему быть произнесенным вслух, Александр Христофорович имел свою отдельную спальню, так было удобно обоим — Яков Петрович мог работать до рассвета, Александр Христофорович — с рассветом вставать; да и не только. Вот, к примеру, ночевать рядом с офицером в подобном состоянии не было ни возможности, ни желания, так что Яков Петрович ушёл в свою спальню без малейшего сожаления, но всё равно ворочался почти до утра, прислушиваясь, не выдаст ли Александра Христофоровича стон или шорох. Пронесло; а вид Александра Христофоровича за завтраком был настолько печален, что Яков даже воздержался от острот по поводу второй молодости и разгульного драгунства. Впрочем, едва поковырявшись ложкой в жидкой каше — иного стола ему сейчас, с его раной, не предполагалось, — Александр Христофорович отодвинул её от себя с самым мрачным видом и пристально на Якова посмотрел. Яков в ответ поднял брови, и Александр Христофорович едва не сплюнул: — И нечего стыдить, сам знаешь, как мне тошно. — Я не пытался… — Но у тебя получилось. Хорошего дня на службе. Стулом скрипнул и был таков. Яков только и мог, что раздраженно скомкать салфетку и бросить её на стол. Вот уж пожелал так пожелал, поди поработай после такого начала дня. + + + — Это что еще такое. Спрашивал Александр Христофорович так, что скорее вопрос походил на крепкое ругательство, за которым последует хороший офицерский разнос. Тем не менее, два молодчика в синей форме с блестящими пуговицами ничуть не дрогнули, и смело внесли в его спальню необъятных размеров письменный стол из дорогого дерева, полированный до зеркального блеска и покрытый изящными завитушками и прочей деликатной резьбой. Третий молодчик, первым двум под стать, нес несколько вытертое, но солидное кресло вишневого бархата. Марфуша семенила следом, ей доверили письменный прибор в мраморных прожилках и вычурную лампу на две свечи. Яков Петрович замыкал шествие. Как хозяин дома, он только благодушно кивал, указывая юным жандармам, как вернее развернуться в узком дверном проеме, и балансировал серебряным подносом с чайником и стопкой бумаг несомненной важности. Поравнявшись с ошеломленным все еще Александром Христофоровичем — край малинового халата бархатно лизнул Александра Христофоровича под коленями, — он улыбнулся приятно и на вопрос ответил в своей манере, которая наверняка стоила ему не одного запачканного кровью из разбитого носа жилета: — Стол, мой дорогой. Право слово, если вы все же собираетесь в ближайшее время выходить на службу, вам нужно как-то, знаете ли, смазать ваши навыки наблюдения, — он небрежно помахал кистью и улыбнулся, обнажая опасные белые зубы. — Вы мне это говорите, как человек, перепутавший свой кабинет с моей спальней? — ответствовал Александр Христофорович в том же оскаленном тоне, на что получил короткий сухой смешок. Яков Петрович прижал поднос к себе, удерживая его меж локтем и бедром, пальцами же прихватил Александра Христофоровича за подбородок, вздергивая к себе лицом и в особенности взглядом запавших, покрасневших, но тем не менее блестящих сталью глаз. — Это моя спальня, — с нажимом мягким, но безупречно ощутимым, напомнил Яков Петрович, и с неожиданной нежностью мазнул большим пальцем по скуле Александра Христофоровича, будто стряхивая упавшую ресницу. — Ложитесь спать. Господа! Попрошу стол расположить между кроватью и окном, вот так! + + + Александр Христофорович взял со стола узкий ножик для вскрытия писем и безошибочно воткнул себе пониже пупка. Какая нелепица, думал он, глядя на черноту, пропитывающую одежды — в прошлый раз это была хотя бы сабля. Канцелярским ножом убивать оказалось сложнее, рука с усилием двинулась, пропарывая брюхо до бока, оставляя за собой ровные, розово блестящие края раскрывшейся плоти. Потом он проснулся. Беззвучно и без судорог, и даже не распахнув глаза, какое-то время еще пытаясь ухватить сон, каким бы неприятным он ни был, за самый краешек, завернуться в него, как в теплое одеяло. Наконец эти попытки были признаны бесполезными, Александр Христофорович перекатился на здоровый бок, приподнялся на локте. Яков Петрович не спал. Мерцали свечи под винного цвета абажуром, огоньки отражались в задумчивых черных глазах. Перо он отложил, вероятно, какое-то время назад. Возможно, едва Александр Христофорович начал беспокоиться через сон. Александр Христофорович подумал было — жаль, скрип пера по бумаге успокаивал. Но это была всего лишь мысль, которая казалась правильной, на самом деле — он вряд ли обращал на то внимание во сне. Был, скажем так, смертельно занят. — Не легче? У Якова Петровича голос был такой же усталый, каким ощущал себя Бинх. Жаль было его разочаровывать, но того, как он замешкался с ответом, Якову и без того хватило, чтобы понять. Поджались тонкие губы, искривились, недовольно опуская уголки. Наморщился выдающийся нос. — Что на этот раз? — А это важно? — отозвался Александр Христофорович сипло. Яков поднялся, прошелестел понимающе к буфету в углу комнаты и вынул полупустую бутыль. Плеснул — Александру Христофоровичу в бокал и себе в чашку с остывшим чаем. В молчании они сделали по глотку. Алкоголь помогал успокоить нервы; забыться без сновидений он тоже помогал, но Александр Христофорович удержался от запойного пьянства, пока был в ссылке, и не намерен был в него скатиться теперь, вернувшись в столицу из изгнания. Хватит и одного раза, до сих пор стыдно. — Руку отлежал, — добавил он скупо, когда почувствовал себя живым и прогретым изнутри. К счастью, Якову Петровичу не нужно было объяснять в деталях, от чего это стало худшим бинховым кошмаром. Не так уж страшно умирать, но у всех свои условия. Кто-то желает хорошо выглядеть в гробу, кто-то ни за какие коврижки не согласится на сожжение. Александр Христофорович предпочел бы никогда больше не умирать от собственной руки. — Вот что, — Яков Петрович не продолжил, но вышел из комнаты, с хлопком прикрыв за собой дверь. Вернулся с мотком красной пряжи, изъятым, вероятно, у Марфуши, если только Яков Петрович не занимался в свободное время чем-то, что от Александра Христофоровича тщательно скрывал. — Извольте вашу руку. — Я думал, никаких увеселений, пока я не встану крепко на ноги? — насмешливо процитировал Александр Христофорович и был за это хлестнут по лицу взглядом ощутимо раздраженным и весомым, как пощечина. Мгновение они играли в гляделки, Яков Петрович сдался первым и усмехнулся. — Поострите мне ещё, и я добавлю кляп. — Заскучаете. Это вызвало полноценный смешок. Нить в два оборота легла на запястье Александра Христофоровича, другим концом обвилась под манжетой Якова Петровича. Она была достаточно длинная, чтобы Яков Петрович мог сесть за стол, но натягивалась, если он вставал или если Александр Христофорович откатывался на край постели. — Если всё сработает так, как мне представляется, вам будет спокойнее спать, чувствуя за рукой не только свой контроль, — пояснил, наконец, Яков Петрович, хотя Александр Христофорович и без этого понимал, чего тот несколько наивно, но трогательно пытается добиться. Сложно было выглядеть обнадеженным — Александр Христофорович почти не спал последние две недели, мучимый одними и теми же снами; пытался даже спросить у приходящего лекаря сонных порошков, но кошмары от них не прекращались — от них только лишь становилось труднее проснуться. Тем не менее, он кивнул и вернулся под одеяло, мягко направленный рукой Якова Петровича, и до рассвета из-под ресниц наблюдал, как он водит пером по бумаге, задумчиво постукивая пальцем по губам, когда мысль ускользает, не желая облекаться в слова. Иногда Яков Петрович замирал, остановившись взглядом на Александре Христофоровиче — он не пытался притворяться спящим нарочно, но дышал ровно, и, вероятно, это утешало Якова Петровича хоть сколько-то. + + + Нить вернулась на его запястье следующим вечером, и ночь прошла хорошо, как и следующая за той. На третью Александр Христофорович проснулся не от того, что умер, а немногим ранее — от непечатного вскрика рядом, заставившего подскочить и на мгновение почувствовать себя зеленым офицером, задремавшим на посту. — Яш… — он с трудом вспомнил, где находится, и хрипло окликнул замершего Якова Петровича. — Всё в порядке. — Яша. — Я сказал, всё в порядке! В порядке не было ничего, в особенности — рабочий стол Якова Петровича, залитый чернилами. Пятно расползалось по обитой бархатом столешнице, по бумагам. Синее капало на ковер, синим был рукав Якова. — Извини. — Приятно видеть, что вы хотя бы склонны… бороться в своих кошмарах, — процедил Яков Петрович. Он определенно пытался выглядеть спокойным, но было очевидно, что чернильный потоп не доставляет ему ни капли удовольствия. — Опять отлежали руку? Бинх покачал головой. Рубец на животе заживал хорошо, но сегодня днем, забывшись, он расчесал его до нездоровой красноты и поплатился за это раздражением и болью, который не заставили себя ждать и во сне. На этот раз ощущение собственной выпотрошенности было красочным и таким живым, каким Бинх на свое счастье не мог его помнить — ибо с того момента, как собственная рука вогнала ему в брюхо саблю, и вплоть по самое прибытие в Петербург, он по милосердию Господа и лично Леопольда Леопольдовича находился без сознания. — Полагаю, затишье последних дней было совпадением. Яков Петрович казался усталым более, чем разочарованным. Александр Христофорович не знал, что на это ответить, и вместо пустого брехания предпочел заняться делом — взяв чистых тряпиц, промокнуть хоть часть половодья. Красная нитка натянулась и больно врезалась в запястья обоих. — Да чтоб меня!.. — Яков Петрович с обидой почти детской топнул ногой и самым дикарским образом перекусил нитку. — Тьфу… Саша, ложитесь спать, для хлопот есть прислуга. Бинх дернул плечами. — Все равно не усну. — Саша, — в хороший день этот тон вызывал приятные мурашки. Сегодня был не такой день, и Александра Христофоровича перекосило от раздраженной властности в голосе Якова Петровича; лицом он не поворачивался, но Якову, очевидно, хватило и напряжения в плечах. — Как знаете. Он вышел, забрав со стола те бумаги, которые еще можно было спасти. + + + Три дня не разговаривали, дулись оба, как в лучшие дни светлой молодости. На четвертый Александр Христофорович не уснул — скорее, сознание потерял от усталости, и пришел в себя через пару часов, утонув в мягком кресле в гостиной. На колени ему был наброшен плед; не нужно было быть великим следователем, чтобы понять, чьих рук дело — виновник сидел в соседнем кресле и даже не пытался скрыть, что внимательно следит за своим подопечным. Возможно, он просидел так все два часа, с Якова бы сталось — увлеченный делом, он мог провести в неподвижности и дольше, похожий на горгулью, порожденную очередным петербургским архитектором. — Возможно, вам стоит спать днём и бодрствовать ночью, — сказал он, когда Александр Христофорович пошевелился. — Или перенести сон из кровати в более неожиданное место. Давайте попробуем уложить вас на полу, ковры толстые, не замерзнете… — Ты сам когда спал последний раз? — срезал его Александр Христофорович. Яков шевельнул плечами. — Это не ответ. — Я спал этой ночью. В отличие от вас, — Яков сделал выразительное ударение на последнем слове. — Спал или лежал в постели, глядя в потолок, и думал, как еще пересобрать по кусочкам себя, меня и этот дом, чтобы мне перестали являться кошмары? — Александр Христофорович сделал не менее выразительную паузу, поерзал в кресле и приподнял край пледа. — Иди сюда. — Вот ещё, — Яков поморщился. — Иди-иди. Неохотно Яков подошел и попытался уместиться в одном с Александром Христофоровичем кресле. Сделать это изящно было невозможно, в итоге ноги Якова отказались на коленях Александр Христофоровича, и чей-то локоть упирался в чей-то бок. Чтобы положить голову Якову на плечо, пришлось согнуть шею так, что через пару часов она обязана была разболеться; но Яков прижался губами к его макушке, и Александр Христофорович снова прикрыл глаза, из-под ресниц наблюдая за потрескивающим в камине пламенем. — Мне невыносимо думать, что я не могу тебе помочь, — сказал Яков негромко. — А мне невыносимо думать, что тебе невыносимо думать, что ты не можешь мне помочь, — проворчал Александр Христофорович, и Яков едва заметно фыркнул. — Представь себе, ты не всесилен. — Это пока, — туманно ответил Яков, но Александру Христофоровичу казалось, что из его сухой, как связанная вместе горсть палок, фигуры истаяло виноватое напряжение. Они задремали — Яков первым, как бы ни клялся, что высыпался каждую ночь; ближе к вечеру Александр Христофорович обнаружил себя спеленутым ведьминой зловещей силой, но отчаянным рывком ему удалось прорвать чары и избавиться от тяжести в членах. Надсадно заболело раненое пузо. Когда Александр Христофорович открыл глаза, недовольно взъерошенный Яков смотрел на него с ковра; но в его сонных глазах плясали смешинки, и на сей раз этого было достаточно, чтобы больше кошмары этой ночью не вернулись.