Lullaby for the sun

Гулкие стоны пронзали скромных размеров комнату, с легкостью проходя через бумажные сёдзи в комнаты других постояльцев гостевого дома. Мокрый пот покрывал все тело худощавого парня с по-мальчишески угловатым телом, что раскинулось на футоне, сбросив всё одеяло. От пота хлопковая одежда прилипала к телу, а выгоревшие темные волосы угольного цвета рассыпались по подушке во всю свою длину и на челке из-за липкого пота пристали к вискам. Мужчина – нет, все-таки еще парень, если не просто мальчишка, - метался по футону с таким усердием, что временами уже лежал на татами если не целиком, то частью. Темноволосый явно спал: сквозь опущенные густые ресницы не было видно глаз, хотя веки время от времени дрожали и было видно, как под нимидвигаются глазные яблоки. В полумраке, разбавляемом лишь светом полной луны через приоткрытую часть сёдзи, если подойти поближе и присмотреться, можно заметить, как парень сжимает согнутую левую руку в кулак, а губы, кроваво-алые то ли сами по себе, то ли от обилия мелких язв и прокусов на них, он так по-детски поджал, что можно подумать, будто здесь лежит какой-то подросток. Темноволосый стонал, вертелся на спальном месте и, обливаясь холодным потом, что-то еле различимо бубнил. В глазах непосвященного он был бы одним из многих не то парней, не то мальчишек, у которых выдался беспокойный сон. Если же быть внимательней, то можно заметить катану, приставленную к углу, в котором он спал: вряд ли такая будет у всякого деревенского мальчишки в этой округе. По другую сторону футона лежит аккуратно сложенный плащ, и в нем бы не было ничего особенного, если бы не карминово-красные облака на черном фоне ткани. Кроме того, тишину ночи нарушали не только стоны темноволосого: помимо него на татами лежал еще один футон, но на нем никого не было, ведь его обладатель не спал, а активно разбрасывал вещи в поисках чего-то… в общем, чего-то одного ему известного. Это второй разительно отличался от спящего: скромный свет луны очерчивал в сумраке комнаты внушительно крупные контуры человека, но чем более продолжительныйстановится взгляд, тем меньше «человеческого» улавливается в этой фигуре. То ли дело в пластинках жабр, слегка приподнимающихся на обоих плечах и щеках в области под скулой, то ли в синеватом отливе кожи, который уже не кажется игрой теней и лунного света. Но мало ли что еще может быть, ведь, по правде говоря, он на всех производит не совсем приятное впечатление не только при первом знакомстве, но и одним своим видом, различимым сейчас со спины и во мраке ночи лишь в общих чертах. На всех, кроме одного… - Итачи, - синекожий оборачивается, демонстрируя блеск круглых, как у рыбы, глаз без век и слегка касается плеча парня на футоне. –Итачи, вы… Темноволосый резко вздрагивает, полустон, уже собирающийся на выдохе, вдруг со вдохом резко становится низким и хриплым криком, различимый уже не только в соседних комнатах гостиного дома, но и во дворе. Итачи судорожно, но до ужаса быстро сжимает свою руку на шее мужчины, причем строго под височно-нижнечелюстным суставом, чтобы надежно передавить сонную артерию и гортань. При этом в широко распахнутых глазах, черных, как эбонит, отражались луна и полное отрешение, будто парень еще спал, а его тело двигалось на автопилоте. - Прости, Кисаме, - произносит парень спустя мгновение. Его пальцы соскальзывают с шеи мужчины, а глаза уже смотрят осознанно и прямо в мутные зрачки рыбьих глаз, кажется, будто даже с каким-то сожалением: - У меня был кошмар. - Вот, это ваши таблетки. Уже пора, - к черноволосому на футон падает небольшая бумбуковая коробочка с металлической застежкой, издавая тихий звук бьющихся зернышек внутри. Кисаме, сидевший до этого в пол-оборота на татами, тут же поднимается и поворачивается спиной к собеседнику. Малые размеры комнаты позволяют ему при этом ногой отпихнуть кучу вещей, разбросанных им в поисках, видимо, как раз этой коробочки. Затем мужчина уходит из комнаты, а Итачи слышит только, как шумит сёдзи. Черноволосый не оглядывается. Он берет коробочку в руки, - не с первого раза, ведь остаточные следы тремора еще сохранялись, - достает зернышко белого цвета и отправляет в рот. Его лицо тут же сморщивается: кажется, после резкого пробуждения слюны совсем недостаточно, чтобы проглотить таблетку, а она уже стала растворяться, обнажая горькое содержимое под оболочкой. Затем, проглотив таблетку, парень откидывается обратно на футон, но снова игнорирует отброшенное во сне одеяло, ведь кошмар все еще напоминал о себе гулким стуком сердца, отдающим в ушах, жаром и сведенными в напряжении мышцах рук, шеи, спины.       Лежа, он попытался поменять позу, но движения выходили резкими и судорожными, тогда Итачи решил оставить все, как есть, и уставился в потолок. Вглядываясь в темноту, казалось, что парень словно бы видел в ней что-то, но на самом деле его глаза даже при дневном свете уже с трудом различают лица и мелкие предметы на расстоянии дальше вытянутой руки. Но не смотря на это сознание черноволосого повторяло ему отрывки из недавнего ночного кошмара, причем так четко, словно они были выжжены на его сетчатке. Итачи видел кроваво-красную луну, смотрящую на него, как всевидящее око, ее свет лился вниз и перетекал в такого же цвета кровь, устилающую землю. На ней лежали люди: некоторые успели уже замереть в трупном окоченении, а некоторые были еще теплыми и вот-вот отпустят дух в своем последнем вздохе. Вдруг кадр резко поменялся и теперь в поле зрения был лишь один маленький мальчик, смутно похожий на Итачи, но чем-то разительно отличающийся от него. Может, не просто меньшим возрастом, но и живыми блестящими глазами, на которых застыли слезы… хотя черт его знает. Его маленький пухлый ротик скривился, лицо изображало гримасу не то страха, не то боли. Мальчик с непониманием и ужасом смотрел на Итачи, повторяя лишь одно: «За что, нии-сан?» С каждым разом его голос становился все громче, мальчик приближался ближе и ближе, пока тон мальчика не перешел на крик, а его фигура стала возвышаться над Итачи.       Убрать это наваждение из своей головы черноволосый смог не скоро. Судорожный вздох сжал всю его грудную клетку, а потливость и аритмия начали возвращаться.Парень с грустью осознал, что уже вряд ли сможет заснуть, сначала сел, а затем несколько неловко и с трудом поднялся на ноги. Итачи почувствовал, что ему начинает не хватать воздуха, такого душного и затхлого в этой маленькой комнате. Ноги сами понесли его во двор, под ствол кобуси, что вот-вот распустит бутоны на задворках гостиного двора. - Во время ханами тут, наверное, открывается прекрасный вид, - хриплый голос черноволосого нарушил ночную тишину, в которой не было слышно даже цикад. Кисаме вздрогнул, машинально кладя руку на карман штанов, в котором лежал кунай. В его профессии никогда нельзя расслабляться, а оборонительные инстинкты срабатывают задолго до того, как их можно осознать, ведь по-другому просто не выжить. Но мужчина тут же переложил руку на колени и кивком пригласил Итачи присесть с ним на траву. До рассвета было еще три часа, так что роса не мочила одежду, а весной в этих краях уже достаточно тепло, чтобы не зябнуть по ночам. Синекожий ничего не ответил, а Итачи не произнес больше ни слова. Они молчали, слушая, как шумит ветер в листьях деревьев, как начинают запевать первые жаворонки и занимается заря своей еле различимой фиолетово-розовой полоской у горизонта. И тут не надо было никаких слов, им и так было все понятно, ведь достаточно одного как бы случайного прикосновения черноволосого к ладони Кисаме, широкой и огрубевшей от шершавой рукояти самехады: «Спасибо, что прервал мой кошмар». Достаточно украдкой брошенного взгляда рыбьих глаз, мутных и пугающих… всех, кроме одного: «Я рад, что и ты прервал мой кошмар, он длился слишком долго». Когда пропала последняя звезда, а первые лучи солнца уже блестели в каплях росы на траве, Итачи почувствовал, что его веки тяжелеют. Бороться со сном он не стал, да и не хотел, ведь действие таблеток уже начинает заканчиваться, недомогание, он чувствовал, уже разливается по телу. Поэтому уже скоро голова парня опустилась на плече синекожего. Тот выждал какое-то время, а потом поднялся с земли и не отряхнувшись поднял спящего на руки. Хозяйка постоялого дома, проходя мимо комнаты с приоткрытым сёдзи, с любопытством приостановилась, как бы занятая домашними делами, чтобы не пропустить необычную картину: синекожий, тот неприятный тип, что вчера смотрел на нее своими страшными рыбьими глазами без век, осторожно кладет не то парня, не то еще всего ли мальчишку на футон, заботливо укрывая одеялом. Подоткнув под темноволосого одеяло, он ложится рядом, заложив одну руку под голову, и задумчиво смотрит в потолок. Время от времени синекожий поворачивается к спящему и будто изучает его лицо с особой тщательностью, как если бы хотел что-то в нем разглядеть. Но разглядел ли? Случайный порыв ветра заставляет седзи продвинуться вперед, закрывая от глаз хозяйки дальнейшее. В обед тех двоих она уже не обнаружила. В номере все было убрано, на полу лежала оплата за комнату и одна маленькая белая горошина.